Запах ведьмы

– Да, это очень тонкая натура,– согласился я, провожая взглядом жирные складки затылка Ганса, мелькающего уже почти у самой стенки зала.

– Через час в Зеленом зале начнется игра. Приходите, прошу вас,– попросила Мальвина жалобно, и я кивнул с легким сердцем, лишь бы отделаться от этого утомительного существа.

– Ах, как хорошо, что вы согласились! – захлопала Мальвина в ладоши и вдруг, резко наклонившись ко мне, чмокнула в щечку.

Потом она тут же бросилась от меня бежать, жеманно виляя бедрами, а я рванул в другую сторону, к Гансу в спасительный полумрак.

Мой друг сидел на краешке огромного кожаного дивана, спрятавшись за высокими спинками стульев, и отчаянно сопел в обе ноздри, как свинья перед казнью.

Я было сел рядом, но Ганс тут же демонстративно отодвинулся.

– Ты куда меня привел, падла? – спросил он звонким шепотом.

– Ты чего, дурак? – спросил я, тоже раздражаясь.– Откуда я знал?

– Хрена ты мне тут заливаешь, сука,– злобно прошипел Ганс.– А то я не вижу, как ты тут со всеми балаболишь, как со старыми корешками.

Я оторопело посмотрел на Ганса, а он, распаляясь, заговорил в полный голос:

– И ведь в бане ты, падла, тоже не по-пацански себя ставишь. Как ни взгляну, ты там жопу мылишь! По полчаса мылишь, как будто шняга какая сзади присохла. Я еще полгода назад, помню, удивлялся, что за фраер такой чистоплотный к нашему взводу прибился. Теперь-то мне все понятно!..

К нам через весь зал прошла Мальвина, и я не стал ему отвечать.

– Я что забыл узнать, милые мои. А вы какими лубрикантами пользуетесь? В игре все свои приносят, но у меня на «Джага Джага» аллергия. Такие прыщи сразу вскакивают – жуть!

Я пожал плечами и, мстительно глядя на Ганса, громко сказал:

– Да он у нас по старинному рецепту любит, исключительно с вазелином.

– А-а, ну тогда ладно… – Мальвина тут же развернулась и торопливо направилась к барной стойке.

Ганс шумно выдохнул, встал и шагнул ко мне, сжав кулаки:

– Все, нах! Урою, сука!

– Охранник сказал, снаружи Акула сторожит,– напомнил я товарищу наше грустное положение, но на всякий случай отодвинулся от него еще дальше, усевшись теперь на другой стороне дивана.

Ганс скорбно поводил небритым рылом по сторонам, но сочувствия нигде не увидел и сел на место, обхватив свою тупую башку и раскачиваясь, как начинающий артист, которому велели изображать глубокое горе.