Блудная дочь Ийю

Почему я позволила какому-то проходимцу так легко перечеркнуть мою мечту? Почему поверила, что все то, что мне было интересно и нужно — ничего не стоит? Где были мои глаза, когда он под благовидными предлогами избавлялся от людей, с которыми я дружила, или с которыми мне было интересно? Как я вообще могла допустить такое? Все мои мечты, все мои планы последний год крутились вокруг одной величины, имя которой было Эстебан.И вот теперь я сидела в полном одиночестве в ресторане небольшой захолустной планетки (о, как негодовал Эстебан, когда отец ничего не сделал, чтобы перевести его на практику в Центр) и не знала кто я, и что мне теперь делать.

Мысль, неожиданно пришедшая мне в голову, была откровенно бредовой, но я ухватилась за неё, как утопающий хватается за соломинку.-Джоэль, — окликнула я уходящего человека. — Я могу полететь с вами?Он обернулся, и я не увидела на его лице ни капли удивления.— Конечно. Это же твой корабль.Через пять минут коммуникатор пискнул, оповещая о новом сообщении. «Взлетаем в 16:30 по местному. Никлас будет ждать у пятого входа» Я торопливо закончила завтрак и вернулась в номер, боясь, как бы лихорадочное возбуждение, охватившее меня, не схлынуло, уступая место здравому смыслу или унынию. Я металась по номеру, собирая вещи и решая, что стоит взять с собой, а что оставить на попечение отцу. С такой же лихорадочной решимостью я устроилась за столом и решительно придвинула к себе чистый лист писчего пластика — я собиралась написать письмо. Пусть я так и не решилась позвонить матери снова, но улететь не попрощавшись было бы подло — мы обе оказались заложницами принятого когда-то ей решения, и какие бы противоречивые чувства не бушевали в моей душе, мама заслуживала хотя бы скомканного объяснения. А мои младшие сестры вообще не были причастны к тому, что когда-то случилось.

Когда я заглянула к Адаму в номер, он искренне обрадовался.— Ты уже собралась? Отлично, наш челнок через два стандартных часа, не придется нестись сломя голову.Я почувствовала, как перехватило горло.

Слова давались с трудом.— Папа, я не лечу домой.Повисла тяжелая пауза. Отец медленно опустился в кресло, и я впервые заметила, как сильно он постарел. Словно я увидела его впервые — сквозь привычный, знакомый и успокаивающий образ зрелого, уверенного мужчины, проступил облик немолодого, усталого человека. Молчание затягивалось, становясь все более неловким. Мы заговорили одновременно:— Я предполагал, что так и будет.— Я решила это спонтанно.