Жизнь и смерть наместника Ритхана

Раньше было иначе.

В старину, когда кровь хойне была еще сильна, прядильщицы с сильным даром собирались в круг, пели песни и пряли пряжу, заговаривая ее на удачу, на счастье, на здоровье и долгие годы жизни. Потом из этой пряжи ткали полотно, шили рубашки. Такие рубашки ценились на вес золота, если надеть – ничего не страшно, любую беду отведут.

Сейчас таких мастериц совсем не осталось. Заговорить столько нити, чтобы хватило на полотно – ни у кого не хватит сил. Столько любви в душе не хватит. Потому что пока прядешь – нельзя думать о плохом.

Когда мастериц с сильным даром много, когда все вместе смеются и поют, то общий фон не дает помешать случайной темной мысли, все сглаживается, все вокруг наполняет благодатью. Поэтому собирались пряхи часто в доме, где есть больные, и тогда на утро все выздоравливали. Или в поле – и тогда земля давала обильный урожай.

Сейчас не выходит…

Со временем, вместо рубашек стали делать тесемочки, чтобы повязывать на руку. Потом и от этого отказались.

Просто пряжа, хорошая тонкая мягкая шерсть, которая до сих пор ценится.

Если кто-то прял заговоренную нить, то больше для себя. В одиночку, без поддержки, сложнее вытянуть так, чтобы на удачу, а не на беду. Сложнее вложить только добро. Тайра пыталась. Скрепляла заговор собственной кровью. Вышивала этой нитью сорочки.

Не помогло.

До сих пор винила в этом себя.

Два года прошло, но сердце не переставало болеть, не улеглось.

Отвлечься работой? Иначе не выходит.

Тайра успела пройтись по складам, внимательно осмотреть все, что привезли, оценить, что из этого куда направить, сходить в прядильный цех, засесть за бухгалтерские книги… кода пришел Тиммет.

– Так он был у тебя?!

Это даже не вопрос, ноздри Тиммета зло раздувались. Тонкие, и без того резкие черты лица совсем заострились.

– Кто? – спросила Тайра. Не то, чтобы она не понимала, но такое начало ей не нравилось.

– Наместник! Или к тебе ходит кто-то еще? Он провел ночь у тебя! Ти, неужели ты так низко пала?

И без того было неспокойно, но сейчас, от этой дурацкой ревности, разбирала злость.

Настолько, что объяснять Тайра не хотела.

– А если и провел, то что? – холодно сказала она, захлопывая книгу. – Разве тебя это касается?

В глазах Тиммета полыхала ярость. Пальцы сжимались.

А пальцы… руки, кстати, в перчатках. Не то, чтобы это было странно, Тиммет часто перчатки носил, берег руки.