Загробная жизнь дона Антонио, или Обрученная с фениксом

Грешно, конечно, радоваться смерти незнакомой французской девочки, своей нареченной невесты, но лишь божьим промыслом можно объяснить, что ее полгода тому назад унес тиф. И Тоньо получил свободу, чтобы жениться на прекрасной Анхелес.

Как она шептала: я буду молиться о вас, Антонио! Как сияли ее глаза, когда он целовал ее руки и клялся ей в вечной любви! А как дрожал ее голос, когда она обещала быть только его, в радости и в горе, всегда — только его!..

Он так замечтался, что не сразу понял: в дверь стучат.

— Входите! — ответил он, когда в дверь постучали снова.

И только тогда подумал, что это запросто может быть не слуга с известием об отце, а братец Фердинандо собственной персоной. Мало ему показалось вчера изводить Тоньо, решил продолжить сегодня?

Но это оказался не слуга и не братец Фердинандо.

В двери мастерской, смиренно опустив глаза долу, вошел детина в грубой рясе с надвинутым на глаза капюшоном.

Тони вздрогнул.

Они — здесь? Сейчас?! Они не могли знать про феникса! И… ничего же не вышло, не было никакого колдовства…

Рука Тоньо сама собой сунула все еще теплого феникса за обшлаг рукава. Он даже подумать не успел, зачем.

Спокойно, дон Антонио, расслабьтесь. Вы не сделали ничего предосудительного. Даже не думали ни о чем подобном. А про трактат и беседу с мессиром Бальзамо никто не знает.

— Доброго дня, святой брат, — голос не дрогнул, недаром алхимик заставлял его делать дыхательные упражнения по методе индийских йогов и учил оставаться спокойным даже посреди трактирной драки.

Святой брат смиренно поклонился и, не снимая капюшона, протянул ему свиток крайне официального вида.

— Его высокопреосвященство велели сопроводить ваше сиятельство к нему в резиденцию. Немедля. — Голос у монаха был низким и обманчиво мягким, как бывает мягкой обшитая бархатом бриганта. — Извольте следовать за мной.

Дышать. Ровно. Глубоко.

Не думать, где и чем выдал себя.

Не гадать, кто донес и что теперь будет.

Просто дышать и улыбаться. Дон Антонио Альварес де Толедо-и-Бомонт — послушный сын матери Церкви, хороший христианин и верный подданный ее величества. Значит, все будет хорошо.

— Разумеется, святой брат, — кивнул Тоньо и позвонил в колокольчик, вызывая слугу.

Тут же в дверь сунулся бледный от испуга толстяк Берто, верный наперсник-собутыльник.