Не горюй о сердце — я скую другое

И то приходилось выталкивать по слову, задыхаясь от боли. — Ты уже проиграл, Иван, — желая уязвить и приструнить его, назвал старым именем отец Михаил. — Потерял и свои земли, и своих рабов, и даже свою пленницу…

— Марья — жена моя. По человеческим законам и по заветам Чернобога, — он прервался болезненным кашлем, но метнул на отца Михаила горящий яростный взгляд, чтобы не вздумал его жалеть. — Ее сговорили со мной, когда она была еще ребенком. Она мне обещана. Она меня выбрала. А вы потом просто заменили меня на брата! Лучше бы его вообще не рождалось, — пробормотал Кощей, думая о том же, о чем и всегда, когда видел мачеху на сносях.

— Неужели нечисть станет рассказывать слуге Белого бога о справедливости? — укорил отец Михаил. — Так нужно было. Княжество продолжает жить, даже если погибает наследник. Приходит новый сын. Избирается другой род. Так было и так будет всегда.

— Вы хуже стаи волкодлаков…

Он знал, что Марья сговорена с ним. Едва выяснил, чья она дочь, ему показалось, боги насмехаются над ним, хохочут в два голоса, наблюдая за его бессмысленными мытарствами, попыткой убежать от судьбы.

— Жить тебе осталось не более чем до полудня, — сказал священник спокойно. — Нет ли какого желания у тебя? Наша вера не позволяет оставить страждущего в беде, даже если он подлое чудовище; дело наше — оказать милосердие и приоткрыть для него дверь к свету.

Должно быть, рассчитывал, что Кощей попросит милосердной быстрой смерти, а не позорной казни на главной площади при стечении целой толпы народа, проклинающего его последними словами. Но гордость не позволяла ему просить о такой уступке.

«Воды», — мысленно взмолился он, чувствуя страшную жажду. Может, этот единственный глоток заставил бы его поверить в возможное спасение, в то, что Марья все-таки не оставит его одного, как она клятвенно обещала, что отмщение еще случится… Гордость не позволила вымолвить ни слова; он острыми зубами впился в губы.

«Крови», — зарычал голос незнакомый, не его; голос Черного бога, говорившего его устами. Священник отшатнулся, осенил его крестом, и Кощея дернуло, будто хлестнуло по лицу. Короткое радение Белобогу заставило закричать, выгибаясь, запрокидывая голову до страшного, предсмертного хруста костей.