Не горюй о сердце — я скую другое

Каково ему воевать со своим родом? Жечь их и убивать? Чего не сделаешь ради выживания…

Распрощавшись с Вороном тепло, не как королевна, отпускающая вестника, а как сестра, скучающая по брату, Марья еще недолго смотрела в окно, наблюдая, чтобы птица благополучно скрылась в темных облаках, прикрывающих Луну. Больше всего она боялась, что откуда-нибудь свистнет стрела и вопьется в грудь Ворону. Но он улетел, и Марья пожалела, что у нее нет крыльев.

Ночью ей снился сокол со связанными лапами.

***

Утром Марья была бодра и деятельна, хотя ворочалась долго и не могла заснуть, размышляя о Кощее и о том, что их ждет.

Их судьбы слишком перепутались, и она думала, что не сможет жить без него — казалось, если его казнят, она тут же упадет без дыхания, что сердце ее просто остановится. У Кощея оно почти не билось — значит, ее колотилось за двоих? Это было разумно, и Марья зачастую так и чувствовала.

Как и обещала Любава, толпы у соборов были огромные, что Марья даже потерялась бы, если бы ее с отцом, встретившим ее в горнице, не довели к храму под охраной.

Она оглянулась, увидела впереди златокудрого Ивана, поднимающегося по ступеням к собору; он шел рядом с каким-то священником — для Марьи они все сливались в одно бородатое лицо. Отец смотрел на нее и будто бы что-то хотел сказать, но никак не мог собраться с мыслями. Она делала вид, что не замечает.

Ей было отчасти любопытно взглянуть на праздник, на разодетых людей, отбивающих поклоны (пройти из-за этого было очень трудно), на яркий блеск солнца на куполах, послушать колокольный звон, сегодня звучащий чище и торжественнее… Но тут же Марья вспоминала, какого страдания этот праздник стоит Лихолесью, и замыкалась, злилась, негодующе оглядывала сияющие каким-то нездоровым обожанием лица, обращенные к священникам и святым ликам на стенах храма.

Василий, как и прежде, остался снаружи. Любавы тоже не было видно, но Марья порадовалась, что ведьма решила смешаться с толпой, которую стены собора не вместили бы, и не мучить себя, ступая на святую землю.

Она покосилась на черниговского князя, насколько позволял платок — словно шоры, он закрывал обзор, а вертеть головой было бы слишком приметно. Отец торжественно ввел ее в храм.

Марья послушала проповедь, поглядела на Ивана, стоявшего в первых рядах. Он ничуть не скучал, глядя на духовника во все глаза, а вот Марье, попривыкнувшей с прошлой службы, действо казалось таким медленным и вяло текущим… Да и стоять на месте неподвижно было трудно.