Желание

Бог есть любовь. Любите друг друга, как я возлюбил вас. Любовь — единственное искреннее чувство, на какое способен Мертаэль. По отношению к братьям и сестрам, по отношению к смертным и их бескрайнему миру, по отношению к Небесам. Не способен он лишь на любовь такую же, какой одаряет всех и каждого отец. Отвратительно лицемерную, искаженную, отравленную ядом самодовольства и превосходства. В глубине души Мертаэль уверен, что Создатель давно уже разлюбил собственных детей и мир вокруг — в то мгновение, когда наделил одного из сыновей этой добродетелью.

И ни одной из семи добродетелей в нем не осталось. Теперь он увлечен лишь грехами и пороками, какие придумывает изо дня в день. Адом и Дьяволом, каких создал на потеху себе и смертным. Тем самым смертным, что и так шаг ступить боялись без одобрения Бога.

— Встань, Сильвия, — произносит Мертаэль мягко. Брови его сведены на переносице, в уголках глаз залегли малозаметные пока морщины. Улыбка выходит блеклой и едва ли искренней. — Так ведь тебя зовут?

— Вы… Откуда вы знаете? — Сильвия заикается, пятится и с трудом поднимается на дрожащие от волнения ноги.

Даже на расстоянии он чувствует ее страх перед существом, равным Богу. Перед одним из первых его детей — об ангелах среди ее народа ходят легенды, и далеко не все из них правдивы, большая часть придумана отцом и скормлена смертным потехи ради. — Простите, если повела себя не как подобает. Я никогда раньше… Я никогда не встречалась с детьми Господа. Мне же не снится? Я так часто видела вас с того берега, но ни разу не решилась кому-то рассказать. Думала, может, Господь так меня проверяет. Болтать-то кому попало это не дело…

Тараторит она так, что за ее мыслью не поспеть даже ангелу. Сложив крылья за спиной, Мертаэль шагает вперед и нависает над ней, мягко улыбается и касается горячими, как солнечные лучи, пальцами ее лба. Сильвия мгновенно умолкает, смотрит на него с искренним удивлением, приоткрыв рот и будто забыв, что говорила несколькими мгновениями ранее.

В ее сознании вихрем проносятся воспоминания: о смерти матери в родной деревне; о замерзшем насмерть молодом человеке, что обещал забрать ее с собой и увезти в далекие-далекие земли, где не будет больше заморозков; о засухе и неурожае. А следом за ними — о ярких полях колокольчиков, о звонком смехе на берегу реки, о спорой работе в поле бок о бок с такими же деревенскими девушками. Самое последнее воспоминание являет Мертаэлю его собственный образ.