Куда летит сердце. Перо сокола

А уж коли Финист этот суженый доченьки моей, то ведь тогда и жених иной не надобен, да?

— Жданушка, ты всё на меня обижаешься, что дразню, а как мне тебя не подзуживать, коли ты по сию пору в силу глупых девичьих снов веришь, — Улана ласково погладила брата по щеке свободной рукой.

— Не глупости это, вуечка, и не выдумки, а взаправдашний дар. Он Марьюшке от матери достался, а ей — от её. Оляна меня тоже во сне сперва углядела, а как воочию увидела, так и уговорила она старичка одного помочь ей. Так он ко мне на рынке пристал, когда я за товаром пришёл, пообещал наделить таким, что я сроду не видывал.

Ведь на Оляне условие было, что решётку золотую, за которой она томится, только суженый откроет. Вот я ту решётку и открыл, а Олянушку в жёны законные взял. Теперь ты понимаешь, правда это, и есть суженый у Марьюшки. Только найти его надобно.

— Так значит взаправду я надумала, не проста Оляна... — Улита медленно отняла руку у брата и принялась себя обихаживать, да слёзы утирать. — Да, дело совсем малое нам предстоит.

.. А где искать его, коли он не сказал, где то далёко находится?

— Так Марьюшка, может статься, знает. Я пойду, спрошу у неё, — вскочил Ждан. — А к тебе Настюшу да Алёнушку пришлю. Ты поговори с ними, а то я сам не могу, не хватает мне тщания. Зол я на них. Ещё поругаемся.

Улиты слушала, как брат грузной поступью прошелся по дому, поднялся к девицам в горницы. Вскоре сверху вниз тихими мышками шмыгнули старшие племянницы, замерли в дверях и опасливо в тётушку стали всматриваться: будет ругаться или сразу пожалеет.

Но вдруг испуганными куропатками захлопотали вокруг, запричитали. Улита слышала их плач словно из-под воды, но со временем оклемалась: от холодной тряпки на груди стало полегче, да и ладошки у племянниц были приятными, прохладными.

— Ну всё, всё, угомонитесь, заполошные. Думаете, что всего лишь набедокурили да напроказничали? — тетушка озойливо[4] посмотрела на племянниц. — А вы ведь живое существо, может статься, изурочили[5], грех на душу взяли.

Настасья уж всхлипывать начала, а Алёна губы гузкой сложила, нахмурилась, но не успела и слова вымолвить, как дверь с грохотом распахнулась. Ждан стоял в проёме и выглядел так же страшно, как в ту ночь, когда с Оляной навек простился. Одной рукой он вцепился в косяк, в другой держал бумажку. Дочери метнулись к отцу, подхватили с обеих сторон и подвели к лавке. Алёна бросилась к поставцу, зазвенела там чем-то, и в воздухе разлился терпкий дух настойки.