Некромантия для чайников

–  Вот это меня и волнует. Урфис все-таки мой брат...

– Мама! – выдержка у меня не железная.

– Эника, он заботился о тебе... – продолжала мама оправдывать дядю.

– Не называй меня так! – кулаки сжались сами собой.

– Энн... – мама коснулась моего плеча, я нервно дернулась, заставив ее убрать руку.

– Он не заботился! – сорвалась на крик. – Мы тут жили на правах домашних животных!

– Но ведь жили, – настаивала она на своем. – Он не оставил нас на улице. Дал крышу над головой и пищу.

– Мы могли бы остаться в Аттаранте. Я могла бы закончить учебу, пойти на службу. И ты бы могла.

– И жить с позором рода Аргано?! – глаза ее стали злыми, а между бровей проявилась глубокая морщина.

– Глупые суеверия, – прошипела я. Встала, все так же сжимая кулаки, подошла к окну, увидела, как кухарка гоняет курицу. Кажется, несчастной птице суждено стать нашим обедом. Кухарка неуклюже спотыкалась, курица была проворней. Аппетита не было, потому стала болеть за курицу.

Хотелось, чтоб она все-таки сбежала от нерасторопной кухарки. Вокруг курицы заплясали странные голубоватые блики, будто иллюзия, вызванная короткой ослепляющей вспышкой. И каким-то особым чувством я потянулась к этим отблескам, словно прикоснулась на расстоянии, а они вдруг стали больше, вытянулись. Курица замахала крыльями, выскальзывая из мясистых пальцев кухарки, коснулась синих пятен и вдруг взлетела. Не просто подпрыгнула, как это бывает, а стремительно взмыла вверх, скрывшись из поля зрения. Кухарка охнула и так и застыла,  глядя в небо. А мне стало смешно.

– Энн, да что с тобой? – мама подошла не слышно, и я вздрогнула от ее осторожного прикосновения.

– Курица улетела, – ответила, все так же глядя на оцепеневшую кухарку.

– Курицы не летают, – произнесла мама таким тоном, каким разговаривают с душевнобольными.

– Я ей помогла, – сказала и обернулась, не сдерживая победной улыбки.

– Как? – мама изумленно открыла рот.

– Магия, – ответила ей заговорщицким шепотом.

***

Обед прошел в напряженном молчании. Магистр так вообще не появился. И я ощущала на себе тяжелый взгляд дяди, будто дыру во мне прожигающий, скользящий с легкой укоризной взор матери, насмешливые взгляды кузенов и равнодушный, глядящий как на пустое место взгляд дядиной жены. Она никогда меня не замечала, не обращалась по имени, впрочем, я платила ей тем же.