Меж молотом и наковальней

В какой момент его рука поймала меня за подбородок, заставив вновь посмотреть себе в глаза? Когда он успел вывернуть мою душу на изнанку? Откуда эта тяжесть на плечах, которая давит, давит...

— Упрямая девочка, — усмехнулся он, подхватывая меня на руки. — Теперь вижу, за что она тебя любит. Но это скоро пройдет, все пройдет. И твоя никчемная жизнь — тоже.

Глава восемнадцатая. Вампирья кровь

Я думала, так бывает только в фильмах: затемненная, пустая комната, уходящие в темноту стены, разводы чего-то красного на полу, из мебели стульчик — для меня, и стол — для него.

И яркий, раздражающий свет в лицо. Я думала, только в фильмах ты сидишь привязанная к стулу, уронив на грудь голову, что только в фильмах бьют, задавая вопросы, на которые не можешь ответить. Только в фильмах чувствуешь, как теплая кровь бежит по щекам вместо слез и уже хочется только одного — умереть. Скорее умереть и больше не мучиться.

Бить на время перестали. Я уже не различала, где болело, а где не совсем, мне казалось, что болело все.

И даже дышать было больно, а пошевелиться — нереально. Даже головы поднять — нереально.

И тогда вдруг коричневые ботинки с красными разводами моей крови исчезли и появились другие — черные, вычищенные настолько, что я могла видеть в них свое неясное отражение.

— Круто с тобой, девочка, — с легкой иронией сказал холодный голос.

Я не сразу поняла, что обращаются ко мне. Не сразу поняла, что тот, ботинистый, терпеливо ждет ответа. Не сразу до меня дошло, что его ладонь ласково погладила мою раздувшуюся щеку, и боль сразу стала почему-то меньше.

Настолько, что я смогла соображать почти нормально.

— Издеваться над раненной некрасиво, — скорее по привычке съязвила я. — Лучше добей.

А, может, точно добьет?

— А за этим дело не станет, когда ты мне расскажешь все, что знаешь.

Я засмеялась.

— Боже, вы тупые? Ничего я не знаю! Никого я не покрываю.

Я подняла голову и узнала того самого высокого из машины. Явился-таки, какая радость. И впервые я смогла разглядеть его во всех подробностях, запоминая каждую черточку совершенного лица.

В могилу унесу, но и оттуда ненавидеть буду.

Красив, сволочь. Не так, как Анри и Владэк, не красотой тела, а красотой ума, когда уже само тело кажется оболочкой, одеждой, шуршащей оберткой. А за ним такой свет интеллекта и внутренней силы, что ослепляет. Даже в моем невменяемом состоянии.

Такому и уродом быть, никто не заметит. Наверное, в другом месте и в другое время я могла бы в такого влюбиться.