Дрозд и малиновка

Матушка Ши сильно меня старше, к тому же ильхонка. У неё совершенно другой взгляд на жизнь. С учителями я старалась не сближаться, чтобы никто не смог воспользоваться моей дружбой для своих целей. Они — наемные работники. Я — их хозяйка. В ильхонской иерархии я гораздо выше.

Оставался, пожалуй, только Тайхан. Хоть он ещё молод, была в нем какая-то ироничная мудрость. Я любила этого мальчишку. Просто его невозможно было не любить.

Где его искать, я знала. Как и все оборотни, он в свою каморку приходил только ночевать, а днём шатался в закрытой части сада, иногда оборачиваясь могучим рыжеватым волком и пугая молодых учительниц.

В беседке возле небольшого пруда с лотосами у него была настоящая берлога, с покрывалами, подушками и даже деревянной посудой. Что уж он из неё ел, я не знаю. Надеюсь, не карпов из пруда. Впрочем, если и их, то поголовье рыб осталось удовлетворительным.

Сын, действительно, был в своём убежище и, к счастью, один. Завидев меня, он дернулся и быстро спрятал под покрывало какую-то книгу.

Что ж, я надеюсь, что это альбом с фотографическими карточками куртизанок, а не справочник пород собак. Сделала вид, что не заметила его жеста и покрасневших щёк, просто опустилась на подушку рядом.

— Лея матушка, я в чем-то провинился?

— Вот уж не знаю, я пришла поговорить.

— Да? Странная ты в последние дни. Что ж, говори.

— Чего ты хочешь от жизни, Тайхан?

Юноша вытаращил на меня чёрные глаза и недоверчиво переспросил:

— Тебе интересно, чего Я хочу?!

— Ну да.

Тебе через несколько месяцев двадцать. Что будешь делать?

— То есть это я должен решать? А у тебя разве нет плана на мою оставшуюся жизнь? Ах, точно, я же мальчик, у меня есть право выбора!

Прозвучало неприятно.

— Ты сейчас о Мэй?

— Ага.

— Ты с ней разговаривал?

— А ты?

— Нет.

— Она, вообще-то, твоя дочь. И ей тоже иногда нужна мать.

— Наверное, матери из меня не вышло, — горестно призналась я. — Я не мать, я скульптор.

— В случае с Мэй — гончар.

Ты не отрезаешь от целого. Ты сминаешь и лепишь то, что считаешь нужным.

— Это плохо?

— Для Мэй — да. Она изо всех сил пытается заслужить твою любовь и внимание, а ты относишься к ней, как к остальным ученицам. Иногда даже хуже: демонстрируешь на ней, какая ты строгая и беспристрастная. Даже безжалостная.

— Я не умею по-другому.

— Все ты умеешь. Мне прощалась любая шалость, любая глупость. Мэйгут не прощалось ничего и никогда.