Музы изящной словесности

– Стоп! – опять вмешалась Серафима, отправляя второе заявление в творец-машину. – Ждём вердикта молча.

Все затихли, слушая монотонное гудение. Однако на листе, выползшем из недр творец-машины, было написано следующее:

Вопрос к автору. Вы признаёте, что покушались на честь Музы Катюхи?

– Покушался, чего уж там, – вздохнул дед. – Поди на неё не покусись, раз она такая раздетая. Но я не только из похоти покушался, а и для искусства ещё, чтобы тренды эротические понять.

Творец-машина затянула бумажку с вопросом обратно.

Погудела. Затем выдала текст, который был зачитан вслух Серафимой. Вердикт гласил:

Эксперимент признан неудачным. Союз постановляю разорвать. Автор, виновный в покушении на честь Музы, наказывается прокрастинацией на одну неделю.

– На неделю! – ахнула Женевьева. – Серафима Андреевна! Он столько не выдержит. У него, кроме творчества, ничего и никого нет. А союз? Про союз со мной ничего не сказано!

– Во время прокрастинации, – мрачно сказала Аделаида, – союз невозможен.

– Но он же опять пить начнёт! – воскликнула Муза.

– Да не лебези ты, Женька! – оборвал её дед. – Виноват я. Перед тобой прежде всего. Жёстко, конечно. Уборкой займусь, телевизор посмотрю. Ну и выпью немного, наверное… Как такое без выпивки пережить?!

– Я же говорила! – заломила руки Женевьева.

После этих слов творец-машина выдала новую бумагу:

Муза Катюха! Вы удовлетворены вердиктом? Или тоже считаете его слишком жёстким? Учтите, что оставить без наказания покушение на честь Музы я не могу.

– Неделя, – задумчиво проговорила Катюха, – это и правда как-то слишком. Я же не дура, я всё понимаю. Автор без творчества – это как каша без кастрюли. Если наказание обязательно, то пусть сутки будут.

– А совсем без наказания нельзя? – воскликнула Женевьева.

Назначено наказание – сутки прокрастинации.

После того, как эти слова были зачитаны, наступила внезапная тишина. Дед застыл, парализованный. В правой руке Серафимы появилась огромная сияющая печать. Она проверила клише на торце – «1 сутки».

Затем, прямо сквозь кепку, она опустила её на лоб пожилого автора. Все, находящиеся в комнате, вздрогнули. Сияние печати разлилось по деду, его фигура начала исчезать. Печать в руке Серафимы тоже в буквальном смысле испарилась, истаяла.

– Вот и всё, – безнадёжно сказала Женевьева. – Вот и всё. Сутки…

Она, шатаясь, вышла из комнаты. Шаги её слышались недолго. Из окна кабинета было видно, что она вышла из домика и слепо побрела по тропинке.