Даун Крик. Близнецы

Для посланца Смерти это всего лишь работа, ничего личного. Он непоколебимое спокойствие, и, кажется, ничто не способно вывести его из себя. На фоне пугающих своей белизной больничных стен чернокрылый ангел выглядит особо эпично и величественно. В руках у него не коса, а серебряные ножницы, которыми ему предстоит перерезать тонкую, похожую на паутину, нить жизни.

В палате стоит гробовая тишина, разбавленная только писком монитора и редкими женскими и детскими всхлипами. Это чуть поодаль, неловко переминаясь с ноги на ногу, толпятся мои внуки и внучки разных возрастов.

На лицах родных видно искреннее горе, а не тайное желание, чтобы их предок как можно скорее покинул мир живых.

Несмотря на близость смертного часа, старик (то бишь я) старается быть бодрым и даже весёлым. Вот он что-то говорит сыновьям, и губы кривит усмешка. Сколько я ни силился, так ни разу и не смог разобрать собственных слов. Впрочем, за фальшивой жизнерадостностью умирающий тщательно скрывает от членов семьи адские муки и считает мгновения до забвения.

Он устал от одному ему известной непосильной ноши. Но, помимо боли, в его глазах плещется непомерная гордость, словно он совершил подвиг.

Неожиданно в коридоре раздаётся шум. Судя по приглушённому раздражённому голосу, это мой лечащий врач непривычно яростно спорит с кем-то у входа в палату. Это странно. Обычно доктор говорит спокойным слегка усталым от ночных дежурств голосом. Несмотря на его возражения, дверь открывается, и кто-то входит в палату. Ангел смерти оживляется при виде нарушителя спокойствия, будто именно его он всё это время ждал и не давал мне покинуть этот мир.

Из-за народа, столпившегося у входа, я не вижу внезапного визитера. Родственники с недоумением переглядываются, но всё же расступаются, и… На этом месте я всегда просыпаюсь. Мой крик – это проявление не страха, а ярости. Сердце заходится в тахикардии от бессилия и злости, от невозможности узнать, что же случилось дальше. Ядовитый пот гнева заливает глаза. Я чувствую, что от меня ускользает нечто важное о прошлой жизни, и это сводит с ума.

Я никогда и никому, даже А?ве, особенно А?ве, не рассказывал, о чём мои сны. Не хочу, чтобы она считала меня сумасшедшим. Я знаю, сестра постарается меня понять, не будет издеваться или советовать обманчиво ласковым голосом сходить к «специалисту». Но какой в реальности будет её реакция, если я скажу: «Знаешь, А?ва, я не только вижу, как я провёл последние часы прошлой жизни, но и помню наше знакомство в утробе матери.