Путешествие королевны

Она раскрыла шкатулку, в подставленные ладони лег свиток и просыпалась струйка золотых.

— Тебя будут искать. Сначала в Хатане. Я велю закрыть ворота и реку. Хатан велик.

Имрир учтиво поклонился.

— Ты уедешь немедленно.

— Да, Хозяйка.

Он понял, что она сейчас возьмется трясти его.

— Ты защищал меня.

— Тогда... объяви об этом. Во всеуслышание.

Хель покраснела и вскинула голову.

— Я не хочу, чтобы тебя убили. Отравили тайком. Да у них много способов...

— Ты сама веришь в это... Хозяйка?

— Мальчик мой, — она потянулась ладонью к его щеке.

Имрир отпрянул.

— Я... поеду.

Она облегченно вздохнула. Имрир подумал, что мешает ей. Мэю. И высокой политике. Зачем Верховной свары с жрецами... Покой стоит паренька-мечника. Он уедет. Он сделает все, как она просит.

— У тебя есть пол дня.

— Да, Хозяйка.

— Выходи из города пешим. Без гербов.

— Да, Хозяйка.

— Матэ будет ждать тебя с лошадьми.

Вот и все. Кончено.

Имрир поклонился и вышел из покоя. Все поплыло перед глазами. Он ухватился за занавеску. Головокружение прошло столь же внезапно, как и началось.

Что бы там ни было, он выполнит свое обещание.

— Долго же я тебя ждал!

Молодой воин приблизился, ведя в поводу двух коней, гордо неся на могучем теле доспех из черепитчатых тусклых пластин прочного харарского железа; панцирь едва не лопался на широких плечах. Серые глаза смеялись. Это был младший брат Гэльда Эрнарского, теперь уже взрослый. “Однако вымахал, братец!” — любил повторять Гэльд, глядя на Матэ едва не снизу вверх. Имрир вспомнил Гэльда и поморщился: как и многие простолюдины, он не любил верховного командующего.

Но на Матэ эта неприязнь не распространялась. Они сталкивались в казармах и, по крайней мере, знали друг друга в лицо.

— Этот рыжий — ядовитая тварь, — ухмыльнулся Матэ. — Зато быстрее его только Гнедой Хозяйки. Она как-то сменяла его на сокола. Так прибежал. Оставил сокольничьего с носом.

Имрир почти механически кивнул.

— Я проедусь с тобой немного. Хотя бы до господы на Южном тракте.

— А как же служба?

Матэ вынул из-за пояса грамоту:

—Всю седьмицу я свободен, как ветер!

Имрир не знал, радоваться ему или огорчаться.

Бодрость Матэ развеивала печальные думы, но от громогласности болела голова. Он молча влез на рыжего.

— В сумках еда и болты к самострелу, — объяснил Матэ.

— Спасибо.

— В городе жарковато.

— Ну и что?

— А хочу перемен.

— А Хозяйка?..

— Она меня послала!

— Боится...

— За тебя, дурья ты башка. Радоваться должен.

Но Имрир не чувствовал радости.