Три мести Киоре 2

— Возмездие? Спустя столько лет? Ты серьезно? — он рассмеялся прерывисто, всхлипывая, как степные волки.

— Как я могла отомстить тебе в шестнадцать лет? Зато теперь… — и лезвие блеснуло в мертвенном свете.

— Мда… Я убил колдунов, а они пришли за мной. Круг замкнулся? Это мое искупление, чтобы я мог переродиться? — и он опять рассмеялся, и Киоре передернуло от отвращения.

Она была готова убить здорового соперника. Падаль. Хищника. Но… Это? Немощное, сошедшее с ума создание? Все равно что избить ребенка!

— Скажи мне, кто приказал тебе убить колдунов, — пересохшими губами произнесла она, понимая, что ответа не услышит.

Смех, надрывный, визгливый, жуткий, прокатился по помещению.

— Была ли у тебя связь с миром в последние годы?

Опять тот же смех. Не опуская взгляда, достала флаконы и смешала в крышечке одного несколько капель, подождала минуту — он наблюдал за ней с интересом и даже не сопротивлялся, когда, встав ногой ему на грудь, Киоре напоила его зельем.

— Яд? Как изящно! — фыркнул он.

— Ты не заслужил такой легкой смерти. Кто приказал убить послов?

Освеша выгнуло. Он хрипло зарычал, сопротивляясь, закрывал, как ребенок, рот руками, но проиграл, осел на пол, как сломанная кукла, чтобы ясно ответить:

— Граф Соренор.

Киоре прикрыла глаза, чтобы собраться с духом: над услышанным подумает потом!

— Поддерживал ли ты связь с Иари?

— С Иари? С этой тварью? Да она за золото императора удавит!

И снова смех, ужасный, отвратительный и мерзко-живой на фоне как будто гнившего тела.

И его вдох обрывается — из перерезанного горла толчками выходит кровь. На пол летит очередной хаанатский вьюн, правда, засохший и помятый — какой смогла привезти. Цветок упал рядом с раскрытой рукой… Запах крови. Тело перед ней. Жар в крови утихает, и его сменяет не радость, не мрачное торжество, но осознание, что она права, что она достигла цели.

Лишь миг упоения от сделанного, и всё оборачивается катастрофой — Киоре не успевает отпрыгнуть, когда Освеш из последних сил подскакивает, и ей в бок, вспоров ткань и кожу, оставляя глубокую рану, впивается заточенный узником камень.

— Сде… лал… — хрипит он и падает, и снова раскрытая ладонь рядом с цветком, теперь залитым кровью.

Дурнота накатила волной, а, задрав куртку, Киоре увидела глубокую рану на боку, к пупку превращавшуюся в царапину — сама по себе она не смертельна, но вот потеря крови… И боль. Боль оглушила.