Три мести Киоре 2

— Видели вещи и пострашнее, не так ли?

Воспоминания кольнули сожалением, но обмен состоялся — положив предметы, каждый схватил то, в чём нуждался…

— Ты куда?

Вопрос не успел прозвучать до конца, как Киоре уже повернула ключ в двери и выскользнула в темную-темную ночь — ей нужно убежать как можно дальше, пока Файрош не понял, что под умело подделанным корпусом и циферблатом нет ничего.

Письмо жгло руки, письмо тянуло к себе — любопытство сгубило многих в этой жизни, но Киоре всё же донесла его домой. Улицы темны, улицы полны опасностей…

Тари встретила ее, накормила поздним ужином (или уже ранним завтраком?) и оставила наедине с мыслями.

Сидя в кухне, Киоре достала конверт, провела пальцем по шероховатой бумаге. Возможно, этот листок откроет ей тайну первосвященника, возможно, даст ключ к его уничтожению…

Печать сломалась легко, но лист она развернула медленно. Его почерк остался точно таким, как запомнилось девушке, оставил он и подпись, которую раньше красиво рисовал в уголке своих картин.

Несколько абзацев текста, и Киоре смеется, но и недоверчиво перечитывает некоторые строки, пытаясь понять, не сошла с ума она. Или всё же с ума сошел он?

«Он влез в заговор с целью свергнуть императора Лотгара… Эстерфар хочет посадить на трон свою марионетку! Ну надо же!.. Что-что? Ужас посеян на улицах столицы… Южане ненавидят Каэр-Моран за бесконечную войну и готовы проливать кровь своих соотечественников…» — она перечитывала, посмеивалась.

«Нет, в этот заговор мне лезть не нужно… Значит, это письмо мы спрячем до лучших времен», — рассудила она.

И с рассвета баронета Таргери молилась в Догире. Крепко пахло благовониями, запах удавкой охватывал шею, мешая вдыхать. Мерцали огни свечей, и вдоль стен, таясь между колоннами, кругами ходил первосвященник, как загонявший добычу зверь. От его взгляда бросало то в жар, то в холод, их сменяла дрожь, и Киоре стискивала сложенные в молитвенном жесте ладони. Выждать, нужно выждать еще немного, еще чуть-чуть… Взгляд тяжелым прикосновением спустился от затылка до поясницы, будто он стоял в шаге от нее, будто его шершавая ладонь касалась голой кожи.

Почувствовав волну отвращения и тошноты, поднялась и обернулась — первосвященник замер в шаге от нее, его глаза пылали, и праведности в них не осталось ни грамма. Он подавлял, он напоминал, что ждал от нее решения.

— Всё будет, лао, — едва различимым шепотом выдавила она.

Порочная улыбка на миг коснулась ненавистных губ.