Нечисть изумрудных вод

Впрочем, вёл он себя как маленькое дитё, уже в третий раз замечая, что она не самая страшненькая девица на свете: "И на том спасибо."

— Мне, наверное, не идёт это одеяние, — ответила робко "княжна", — раз вы так отнеслись ко мне, — Беляна уставилась глазами в пол и видела лишь тень, проплывающую около своего подола.

— Мне нет дела до твоей одёжки. Как и нет дела до тебя. До смертной княжёнки. Твоё дело — дожить свой несчастный век здесь, радуясь, что династия Водяных выбрала мне в жёны тебя, — что касается "княжёнки", то в её глазах только и сквозила, что "радость".

Царевич выматывал её своим оценивающим взглядом и едкими речами, которые, как ему показалось, должны были задеть сердце юной гостьи, однако та ничего не сказала в ответ. Лишь косо посмотрела на собеседника. "Ну уж нет, я и двести лет проживу, только бы ты помучился подольше, лягушонок." Тот больше ничего не сказал, смотря в её карие глаза, и покинул залу, громко топая сапогами по мрамору, хоть и шёл он весьма изящно.

Его уже не было здесь, однако эхо шагов всё ещё барабанило где-то под куполом малахитовой залы.

— Лягушонок, — пробубнила себе под нос Беляна. Вскоре и она покинула залу, провожаемая русалочьей свитой, — грубиян, — Следующая рядом Голуба рассмеялась и мечтательно улыбнулась.

— В этом всё его Высочество. В этом его неповторимость. Грубить с таким мастерством нужно ещё уметь, — Беляна посмотрела на неё косо.

— У меня в Бересте каждый второй такой неповторимый.

Какого мужика не возьми, сплошь Его Высочества, — тут уже русалка смотрела косо.

— Таких как царевич Плаун нет боле на свете. И вообще, любое оскорбление Его Высочества — оскорбление и для меня. Для любой русалки, — тут уж Беляна ясно поняла, что с Голубой вообще лучше не разговаривать о царевиче. Любая фраза о нём перерастала в длинный сказ о подвигах, о красоте, о мощи этого горделивого малька.

Сидя в своих покоях Беляна ещё долго повторяла про себя всё сказанное Плауном и каждый раз находила в этом что-то ещё более отвратительное, нежели раньше, а в смешении с преклонениями перед ним русалок, это вообще перерастало в нечто столь ужасное, что о нём и говорить-то было просто невыносимо.

— Выходить за него — сумасшествие. Причём самое скверное сумасшествие в том, что я, кажется, тоже сошла с ума, начиная привыкать к тому, что вокруг меня одни рыбы... Какой же он мерзкий.