Девять жизней

А уж эти блестящие глазки! Красивее только мои!

Наконец, соседи ушли по домам. В Сегилье не принято засиживаться за полночь — на рассвете простолюдины начинают добывать себе хлеб.

Убирая со стола, Инес спросила сеньору Фелисию:

— Бабушка, ты говорила, что не осмелилась бы пойти выручать нашего малыша, будь следователь не де Суэда.

— Отец тебе не рассказывал о своём полковом командире?

— Только что он благороднейший человек, очень смел и сведущ в военном искусстве. И всегда добавлял — от войны женщинам нужно держаться подальше.

— Нужно, но не всегда убежишь. Ты уже не ребёнок. Должна понимать, что с женщинами случается, если город берёт неприятель.

— Не только с женщинами… — прошептала Инес, наклонив голову.

— Да, не щадят ни стариков, ни детей. Всех убивают, кто мешает солдатам пограбить.

— Старший сеньор де Суэда...

— Не задерживал жалованье, не позволял воровать интенданту, лекарей нанимал самых лучших. Следил, чтобы и в тяжком походе солдаты могли отдохнуть. В полку его слушались беспрекословно, а он не позволял грабить, даже… — сеньора Фелисия запнулась и замолчала.

— Даже что?

— Даже в нарушение прямого приказа командующего.

— Быть не может! Командующий приказывал грабить и... убивать? Не может быть, ведь эспанцы — не мовры!

— Дитя... так принято на войне. При подавлении бунта — подавно.

Мы с Инес напряглись. Её исколотая иголкой нежная ручка вцепилась в мою шерсть на загривке. Мы не могли отвести глаз от сеньоры Фелисии, а она, вздохнув, продолжала:

— Герцог Альда объявил: солдаты полка, который возьмёт мятежную крепость, могут в ней освежиться.

Значит — грабить сколько угодно и не миловать никого. Крепость взял полк, где служил твой отец под началом дона Эстебана де Суэда, но тот велел повесить только зачинщиков бунта, а трогать простых горожан запретил. Ещё после боя распорядился всем солдатам и офицерам искупаться в реке или хотя бы облиться водой.

— Освежились… — Инес улыбнулась и погладила меня, а я замурчал. Отец нашего друга отлично придумал, сын, конечно, в него.

— Герцог был в ярости.

— Неужели? Его рассердило великодушие?

— Награбленное можно зачесть за счёт жалования, а тем, кто отличился, когда не разрешается или нечего грабить, жалование даже задерживать невозможно — возмутится вся армия.

Ай да дон Эстебан! Что дальше?

— Герцог не вправе был наказать лучшего из полковников своей армии, но ни повышения, ни награды дон Эстебан не получил. Вскоре он унаследовал титул и вышел в отставку. Ладно, милая моя, засиделись.