Мой Пилигрим

Титул чуть опустил подбородок и показал рукою на кубок гостя, так и оставленный нетронутым.

— Прошу простить меня, великодушный хозяин, но мне по моему сану не пристало пить. Тем более что я лишен вкуса и не смогу по достоинству оценить его тонкость

— Я прощаю вам это, Аурум. Но присядьте.

Странным было для гостя то, что пришедшая девушка по какой-то причине не увидела его. Возможно, это действительно было безумие, или колдовские завесы… объяснений он не стал пока искать, и служитель Ордена покорно сел, дожидаясь прихода остальных обитателей замка.

Пока Титул позволяет ему здесь остаться, он надеялся узнать, как можно больше о том, что происходит в этой великой усыпальнице.

Вскоре в трапезной появился сын Титула. Темноволосый, с впалыми, как у отца, щеками, румянцем на скулах и синим огнем в ясных глазах. Поджарая, но еще детская фигура, в каждом своем движении и походке была взвинчена юношеским пылом и силой. Будущий наследник пронизывал взглядом все, на что смотрел, И все, пока не свершившееся им, горело в глазах.

Опасное у него было нутро. Как вулкан.

Еще спустя немного времени, появился младший брат Титула - Тимор. Было в них общее, - ростом, выразительностью черт, но вот в лицах была отчетливая разница между братьями.

Тимор казался сильнее физически, но мягче лицом. Его волосы были светлыми, голубые глаза, близко поставленные к переносице, так же смотрели из-под нависающих надбровных дуг, но виновато, только выглядывая из своего внутреннего укрытия.

Озираясь и приглядываясь с опаской к гостю. Тимор был молчалив, но не угрюм, он не смотрел в глаза, он лишь скользил глазами по лицу собеседника, тут же смотря в сторону.

Ауруму отчего-то понравилось, что именно этому человеку досталось в наследство хранение тайны пробуждения Духа. Он засиял от возникшей радости. Казалось посланнику, что Тимора будет легче убедить в своей правоте, легче обратить светлого человека к светлому поступку, чем его брата.

Слуга сопроводил в трапезную двух юных сирот, воспитанников Титула, - Ультио, мальчишку, по годам схожего с сыном, и Маерор, маленькую девочку, которая совсем недавно обучилась простой грамоте и уже могла писать чернилами на пергаменте несколько простых слов.

Девочка в это утро была грустна, неулыбчива, и брат держал ее за руку крепко, словно между двумя ладошками проходила их та единственная родственная связь, которая если оборвется, то отныне каждый будет один на свете.