Заключительный

Она назвала его странным именем: Олар. Попыталась было объяснить, отчего такое название. Но, не объяснив толком этого имени, рассказала, как попала туда нечаянно и как вернулась, уже обретя понимание об этом пути. И явно не упоминая многого, о чем хотела бы и должна была бы сказать. Однако она спешила. И он, явно видя это, не мог уловить причины, но уже разделял и спешку её, и тревогу, и вину, что бы там ни было. Так думал он тогда.

Дмитрий Ильич внимал этой истории до самого возвращения Нины Ивановны.

И хотя он счастлив был и теперь всё еще, что, невзирая ни на что, жена вернулась к нему, и оттого они теперь вместе, но в весёлом и нежном голосе жены он всё более слышал тяжелой тревоги. С каждым словом, с каждым поспешным движением рук, с каждым взмахом пушистых ресниц, которые прикрывали глаза её на мгновения время от времени и в такие моменты виделись ему словно бы огнём опалёнными. Она вещала о том, что ей было ради чего вернуться, а ему слышалось чуть ли не прощание. Но он не желал верить этому предчувствию, хоть обманывать себя и не намеревался, так как не привык совершенно.

Нина Ивановна вошла удивительно бесшумно, ни дверь, ни половицы ничем не выдали её, но Зинаида и Дмитрий присутствие ее ощутили. И, словно бы подчиняясь с детства привитому своду правил, отпрянули было друг от друга. Однако тут же, не оборачиваясь вновь друг к другу, Дмитрий Ильич и Зинаида Ильинична взялись за руки. А затем Митя сжал Зинину руку нежно, но крепко, стремясь защитить от всего, с чем мог бы справиться, и заслонить хоть на миг ото всего прочего, что бы не мучило её сердце, лишая должного притока крови её внезапно заледеневшую ладонь.

А Нина Ивановна, на них как будто и не глядя, подошла к окну, укачивая на руках внука и бормоча тоном колыбельной не вполне соответствующие слова. Зина разобрала, но ничем о том не объявила, а Дмитрий Ильич скорее, на счастье своё, не понял ни слова.

Они стояли так, обрисовав сколь идеалистическую немую картину внешне, столь же трагическую внутри.

Так ведь это выглядело: стояла прелестно одетая в летах уже, но прекрасная более, чем в юности, дама, с внуком, облаченным в изящно вышитые пеленки, у чуть приоткрытого окна, за которым негромко напевала природа песню славы и горести бытия. А поодаль, словно бы застыв в естественном умилении и одобрении, предстали родители того дитя, что посапывал себе на руках у бабушки.