Заключительный

И Дмитрий Ильич вдруг обнаружил себя уже в кресле напротив воспитательницы, словно бы она собралась, как в детстве бывало, раскрыть для него правду о славе и ужасе прежних времён.

А она почти что о том и собиралась сказать для начала, но вдруг передумала, на миг сбитая с толку опять, в который раз уже, своевольным сердцем.

– Ты научился ли любить мою Зину всем сердцем уже, Митенька? Скажи мне, открой правду, как матери её, доверься. Отчего-то я не вижу уже сама этого, а ведь прежде без труда заглядывала в самые потаённые, даже и кромешные закутки души.

Но с тобой отчего-то всегда ошибаюсь. Не всегда, так чаще, чем можно бы мне.

— Отчего вопрос такой слышу сейчас? — начал было Дмитрий, совершенно не ожидавший подобного вопроса в тот момент, но он вдруг понял её сверх услышанного и потому тотчас ответил, как на духу, — да, Нина Ивановна.

— Вот и держись этого, — потребовала она твердо, а затем вновь переменилась в своём настроении, — а я вот не смогу её простить. Но не обо мне речь.

Нина Ивановна глянула на всё еще ровно дымящуюся трубку на столе и продолжила.

— Моя дочь убила надежду на естественный и ровный переход к новому. Ради любимых своих. Ради…

По лицу женщины пробежала тень древней печали, отголосок чудовищной вины и тоска об утраченном сломили её. Беззвучный для простого человеческого слуха вопль тоски её пронзил мир до основания, до трепета его сути, но лишь печальная улыбка скользнула на ее лице. Только печальная улыбка, не более.

— Что же сказать, поймешь ли? А знать тебе следует, мне нужна будет твоя помощь, и я верю, что получу её, ибо ты… Моей силой воспитан.

Она не смотрела на него, только куда-то вдаль, мимо собеседника, но Дмитрий ощутил себя во широком поле, один на один с вездесущим, подобно ветру, свидетелем, от которого не скрыться.

— Она запечатала пламя итога. Урвав ту, что рождена пламенем вечности. И ей мало было разорванной сути, которая утратит себя, лишая множество продолжений, быть может, и нашего мира светлой сущности, она призвала еще двоих, чтобы стеречь и оберегать содеянное.

В веках, если понадобиться. Но мы ей не позволим, Митенька, я не могу, даже ради любимых, и ты не станешь, ты же воин, ты знаешь, что за жизнь стоит сражаться, можно и жизнь отдать, и свою, и чужую. Но не бессчётные жизни ради одной.

— Я смогу избежать этого, он сможет избежать, никто не умрёт! — прозвенел Зинин голос полный горечи и убеждённости ровно в половину.