Я не покорюсь, Адмирал!

Но к какому бы варианту он не склонялся, ему все время казалось, что все это уже было. И что жизнь уже загнала его в капкан, из которого ему самому не выбраться.

От тягостных раздумий капитана отвлек секретарь, который, вероятно, окончательно разобравшись с бумагами на груз, выполз на палубу. Он поправил пенсне на горбатом носу, расправил костлявые плечи, хотя казалось, стоять еще прямее, чем раньше, он уже и не мог, и обвел палубу взглядом из-под кустистых бровей. Затем легко, будто ему не шестьдесят, а только двадцать, взбежал по лестнице на шканцы и подошел к Андерсону.

— Такими темпами и в три недели не доберемся, — сказал он, приглаживая полы сюртука. — Может, вы используете дар?

— Нет нужды. Ветер переменится, — ответил Адмирал, не отрывая взгляда от горизонта. Глядеть на морщинистую физиономия секретаря ему было незачем.

— Ах да, — тот растерянно похлопал по карманам и выудил из внутреннего записку, сложенную вчетверо. — Некая леди, которая уверяла, что она — ваша давняя знакомая, просила вам передать.

Андерсон, немного посомневавшись, все-таки взял белую, дорогую бумагу, в которой сургучом был прикреплен засушенный цветок колокольчика. Он сразу понял, от кого послание, и скривился. Открывать его и читать очередное слезливое признание в любви от юной и не в меру впечатлительной аристократки ему не хотелось тоже.

— Благодарю, — коротко бросил он и замолчал, намекая, что на долгие беседы не настроен. Секретарь понял его и, постояв еще немного, удалился.

Андерсон же продолжал напряженно следить за работой на корабле и за переменами ветра.

Постепенно все — от юнги до него самого — втягивались к корабельный быт, который подходил им, как подходит бывалому вояке его старая куртка. На лицах своих людей он видел радость или собранную решимость, сам же чувствовал лишь зияющую пустоту. Безразличие ужасало его самого, потому он старался не думать о том, когда в последний раз испытывал что-то, хоть отдаленно напоминающее предвкушение, перед выходом в море.

Хоть судьба его на первый взгляд и казалась пределом мечтаний, ни адмиральский титул в «столь юном возрасте» (так говорили бывалые моряки про его тридцать с лишним лет), ни богатый род за плечами, ни природный дар, которым он владел почти в совершенстве — ничто давно уже не приносило ему ни капли удовлетворения.

Все происходящее казалось колеей, а жизнь — телегой, которая из нее уже не выберется, и колея эта — Андерсон знал точно — ему совершенно не подходила. Но долг есть долг.