У бездны на краю

Вот только… Я ведь так и не научился считать Элиа сестрой, витала в голове мысль, так отчего же она стала так дорога? Как друг? Или как–то иначе?

Лампадка, стоявшая у самых стоп статуэтки Богини, почти угасла, и руки торопливо потянулись к плотно закупоренному горшочку с маслом, чтобы пополнить горючую жидкость в лучинке, не дать–таки погаснуть важному для сестры (при всём моём личном скепсисе) огоньку. Для нее это было значимо, а мне совсем нетрудно, и я сто раз видел, как она это делала, размышлял, почти машинально выполняя нужные процедуры, после которых огонёк стал увереннее.

И почему–то, после начала нашего знакомства и ненависти перед встречей это было особенно странно, было совсем на эти простые маленькие традиции не наплевать. Они, напротив, почему–то стали дороги…

И дорога стала та, к кому, уладив вопрос со служанкой, которая с утра должна была приступить к работе, я осторожно зашёл, тихо, чтобы не разбудить уснувшую над книгой на родном языке девушку, задуть свечу, проверить жар, поправить одеяло, всё с тем же неясным теплом.

И, уже в полумраке ночной спальни, прежде чем уйти, коснуться губами открытого разметавшимися волосами виска, скользнуть рукой по спутанным и липким от пота прядям, и не прошептать, а скорее выдохнуть: «Поправляйся»…

VIII

Хворь заставила провести в постели ещё почти две недели, и за это время брат открылся с куда более приятных своих граней, нежели прежде – заботясь ничуть не хуже, чем это делала мама, когда я болела в детстве.

И в какое–то мгновение даже всерьёз показалось, что Бэнджамин был рядом каждую свободную минуту, если не был на службе или тренировке. Разве что уходил поспать.

Он читал вслух, рассказывал байки со службы, шутил, обещал показать историческую родину, приносил пить и лекарства, менял повязку на лбу, едва ли не кормил с ложки, когда жар спал, но слабость оставалась. И даже, словно я была не взрослой девушкой, а маленькой девочкой, пел колыбельные. Впрочем, и тут жаловаться было не на что – голос у брата оказался приятным, сильным, и его можно было не без удовольствия слушать подолгу… И смущало только одно, а в глубине души скорее радовало – какой–то странно, неожиданно тёплый взгляд.

Так или иначе, через две недели лекарь счёл, что я достаточно поправилась, чтобы вернуться в колледж и навёрстывать упущенное, не без помощи Бэнджамина, который и о даме сердца из–за моего недуга напрочь забыл, и не торопился вспоминать.