Три песни времени

Тут вам и ветер, и океан… Но о воинах Урана и Нептуна уже давно – несколько месяцев – ничего не было слышно. Впрочем, оно и к лучшему – как говорит сверхосторожная Луна, «эта парочка вечно играет роль буревестников, а бури нам сейчас ни к чему». Будто они когда-нибудь бывают «к чему»…

Луна… Сейчас сидит, небось, у раскрытого окна и тоже мерзнет – ждет свою непутевую хозяйку. Девочки уже давно разбежались по домам, и заждавшаяся кошка готовит внушительную речь о «чьей-то безответственности и привычке вечно всюду опаздывать».

Она выскажет все это очень строгим голосом – чтобы Усаги не догадалась, как ей было тревожно…

Сейлормун тихонько усмехается. Хорошо, что некоторые вещи остаются прежними даже спустя тысячи лет…

И тут что-то меняется. Ветер по-прежнему остается промозглым и хлестким, а небо – насупленно-тяжелым, но все это неуловимо отступает на второй план, и кажется просто неважной декорацией. Сердце спотыкается, толкается в грудь горячо и крепко, затем начинает биться быстрее, чуть изменив ритм.

Воительница Луны выпрямляется и с улыбкой закрывает глаза. Она очень хорошо – еще со времен Серебряного Тысячелетия – помнит эти ощущения. И причина у них всегда была только одна. Вернее, один…

…Тусклый, еле видный, диск Луны на минуту совершенно скрывается за облаками. Когда он появляется вновь, на крыше становится на одну тень больше.

Сейлормун улыбается, не поворачивая головы:

– Ты нашел меня…

Он молча подходит к ней, проводит рукой по волосам. Полы темного плаща, как мягкие крылья, ложатся ей на плечи, укрывая от сырого ветра.

Она чуть подается назад и, не открывая глаз, замирает в кольце теплых рук. Чувствует, как его дыхание щекочет волосы на темени.

Они вместе. Остальной мир подождет. Эти минуты – только для них.

Где-то высоко, за мокрой ватой облаков, за границей голубого полога, окутывающего Землю, радостно перекликаясь с далекими звездами, поет и поет невидимая золотая струна.

Они долго стояли так, молча прижавшись друг к другу.

Наконец, Такседо почувствовал, что она перестала дрожать от холода и расслабилась. Осторожно взяв ее за плечи и развернув к себе, он приподнял ей подбородок, заглянул в глаза:

– Что тебя сегодня так расстроило, Усако?

– Ничего от тебя не скроешь, – выдохнула она, зарываясь лицом в мягкую черную ткань смокинга. – Все в совершеннейшем порядке. Это мои глупости…

– У тебя бывают удивительно умные глупости, милая, – усмехнулся он ей в волосы.