Дивизия особого назначения. Пограничники бывшими не бывают!

Перемотка…

Блин, ура! Снова стою в колонне военнопленных, и все ребята живы! А воентехник своим вопросом подтверждает реальность происходящего:

– И что вы предлагаете, товарищ старший лейтенант?

Я же готов обцеловать Прибылова, истребителя, бомбардировщика, Петруху, давешнего киргиза, короче – всех-всех! Даже пока еще живого немца-унтера.

Успокаиваюсь, собираюсь в кучу. Вновь держу речь:

– Товарищи, мы должны напасть на охрану, причем одновременно, и потом бежать, да побыстрее, с этого места.

– Вы старший по званию, товарищ старший лейтенант, вам и командовать, – говорит Онищук.

А я вспоминаю трупы в воронке, погибающих под пулеметными очередями красноармейцев, и немцев, расстреливающих бегущих к лесу безоружных…

– Подождем минут пятнадцать, товарищи, горячку пороть не надо, лучше уж наверняка.

И все так же, не спеша (а чего в неволю-то спешить?), идем. А я жду всей душой той немецкой колонны. Наконец-то эти твари проехали! Причем смотрели они на нас как на пустое место. Ничего… Еще припомним вам это.

И под Сталинградом, и на Кавказе, и в Белоруссии, и вплоть до гребаного Берлина… Ну, все, пора.

– Товарищи, пора, нападаем одновременно на всех конвоиров, сигнал – «Бей гадов!». Все ясно?

Ребята кивками подтвердили. И… пришло время освобождения (окончательного ли?).

– Бей гадов! – кричу я срывающимся голосом, а сам бегу на унтера. Немец, видимо, впал в ступор, он жмет на спусковой крючок, но то ли предохранитель не снял (а он есть на немецком автомате?), то ли не дослал патрон в патронник.

Короче: в прыжке влетаю сапогом немцу в грудную клетку, думаю, проломил грудину тварю (или твари?). Где-то рядом, за спиной, слышу выстрел, затем еще и еще.

На дороге крики, вопли, стоны умирающих (надеюсь, в большинстве – немцев), ну, и выстрелы тоже. Из всего происходящего вылавливаю какие-то отдельные картинки. Вот кто-то навалился на немца и остервенело лупит того по морде собственной же фрицевской каской – бесконечно, превращая человеческое лицо в кашу, в фарш, сам уже залитый кровью и какими-то ошметками.

Кто-то бесконечно и страшно, на одной ноте воет… Вот рядом Онищук с колена стреляет в убегающего немца: раз! – промах, два! – промах! Вроде третья пуля, посланная Петром, валит немца, почти добежавшего до деревьев. Упал, вскинув над головой руки, блеснув стеклами очков. Не добежал мой знакомый очкарик до спасительного леса…

Тут до меня (и не только) доносится подозрительный скрежет и грохот, твою мать, танки.