Избранная тьмой, или Морок моего сердца

— А четыре седьмицы назад, хотите узнать, чего учудила?

— Не томи.

— Прямо в родительском доме, в западном крыле, где раньше спальня матушки ее покойной была, приказала еще один вход оборудовать, да устроила не то лечебницу, не то странноприимный дом, и зазывает туда теперь хворых да недужных. Они к ней со всех окрестных деревень идут. И ни монетки с них не берет, можете себе представить!

— Занятно.

— Да уж куда там! — закивал трактирщик. — То-то мачеха ее, госпожа Эрисса, буйствовала, как узнала! Она-то давно хотела ту комнатку к рукам прибрать, чтоб наряды там свои хранить, да только судья не давал.

Ее личная горничная моей супружницы сватья, вот и поделилась. Слухи-то у нас быстро разлетаются. Сказывала, крик стоял такой, даже у соседей слыхали, а госпожа Мияна, упертая девица, знай, о своем: дескать, моя матушка покойная только рада была бы, что ее спальня на благое дело пошла! Вот потеха!

— Хм-м, — протянул Морок задумчиво, решив, что задержаться определенно стоит.

— Но ежели меня спросите, скажу так: не пристало девице подобным заниматься, тут уж госпожа Эрисса как есть права, — решительно мотнул головой трактирщик, с шумом ставя кружку на стойку. —В спальне девице место супружеской да у колыбели. Покорной быть боги уготовили, услужливой, степенной. Ну и супругу своему помогать — вот в чем долг и первейшая обязанность перед богами. Но да тут, может, дело-то и не только в целительстве. Госпожа Мияна не всегда касаемо супружества такая уж упертая была.

В тот год, как она с учебы-то вернулась, стал к ней один захаживать…

Разговор оборвался — грохот ударившейся о стену двери, от которого затряслись глиняные миски, заставил умолкнуть и трактирщика, и гостей. Слышно стало лишь потрескивание поленьев в очаге, да шипенье капавшего на них жира с кабаньей туши. Морок обернулся, когда наемник ступил в зал.

— Где этот хлыщ?! — заорал дурным голосом.

— Ох, беда-беда, горюшко! — простонал трактирщик.

— Давеча компания таких разнесла мне половину зала, едва успел лавки прикупить у старьевщика, и вот — снова-здорово!

— Ты! — снова огласился трактир криком, когда наемник приметил наконец охранителя сумрака.

Морок не поднялся, лишь лениво развернулся на табурете и оперся о стойку локтями. Наемник широким шагом пересек зал и приблизился. Лицо его заливала запекшаяся кровь, нос теперь смотрел в сторону, а к рубахе и штанам прилипло сено.