Секретное счастье

Господин Дерек посмотрел на короля с недоумением, потом закивал и поспешно исчез.

– Сейчас разберемся на месте, – король глянул на Берри. «Что теперь-то разбираться…» – с горечью подумал тот, но вежливо кивнул.

– Вижу, что придется брать всё, абсолютно всё в свои руки, а то, гляжу, свита и чиновники слишком распоясались, – молодой король хмыкнул и недовольно одернул красную мантию. – Поехали, Бен.

Глава 44. Малая столичная площадь

На улице стояла приятная августовская прохлада, башни дворца золотило беззаботное солнце, а флаги развевал легкий ветер.

Но Берри было мучительно душно. Была бы его воля, он бы, пожалуй, скинул неуместно праздничную одежду и нырнул с головой в голубой фонтан с разноцветными рыбками. И пусть бы смотрели на него с недоумением не только дворцовые служители и стражники, но и сама статуя – мраморная фигуристая женщина с замысловатым узорчатым кувшином.

Но приходилось соблюдать этикет – в присутствии короля не полагалось расстегивать даже верхнюю пуговицу белого парадного кителя.

Король искристую мантию не снял – наоборот, затянул ленты потуже и даже, поморщившись, принял из рук господина Дерека скромную корону с рубинами. Сел на заднее сиденье громадной, как полдома, блестящей черной машины (одной из кортежа), расправил балахонистые складки. Пригладив короткие темные волосы, быстро надел корону и мимоходом глянул в автомобильное зеркало.

По протоколу возле короля должен был расположиться стражник-телохранитель. Об этом осторожно напомнил господин Дерек.

Но молодой монарх упрямо мотнул головой – да так, что чуть не слетела блестящая корона:

– Сегодня рядом со мной поедет граф Бенджамин!

Берри быстро сел в просторный салон, тонко пахнувший ванилью. Молчаливый стражник захлопнул дверцу и отсалютовал, кортеж тронулся. А Берри, бывалого моряка, капитана, которому нипочем были любые штормы и качки, который ни разу в жизни не испытывал приступа морской болезни, слегка замутило.

Он понимал, что ему стало нехорошо не от едва слышного ванильного аромата и не от быстрого гладкого хода дорогого автомобиля.

В горле стоял солоноватый, как кровь, ком ужаса: "Произошло – и не исправить".

За свои двадцать пять лет Берри пережил много того, о чем ни вспоминать, ни рассказывать не хотелось. Он прекрасно помнил отвратительное, тошнотворное чувство безысходности, когда разум еще требует: «Надо спешить, бежать, лететь, добиваться, стремиться!», а усталое сердце осаждает: «Поздно. Катастрофа уже случилась. Уймись».