Фамильяр и ночница

Оставалось ждать, пока черная аура пропитает его и окутает беспощадным, но по-своему милосердным холодом. Молодой лесовик выжидал, но забвение все не наступало, будто судьба вновь играла с заблудившимся духом. И запах жизни продолжал дразнить — где-то благоухали невидимые луговые цветы, над которыми порхали бабочки и жужжали пчелы, стремящиеся запастись золотистым медом. Да сколько же можно его мучить памятью о мире, куда нет возврата?!

Лесовик не выдержал и открыл глаза, желая наконец стряхнуть видение, выбраться из предрассветного кошмара.

Открыл и не мог им поверить — деревья, не призрачные, а живые, покрытые свежей листвой, тихо шелестели на ветру, среди них заливались песнями птицы, поля пестрели яркими пятнышками лютиков, клевера, фиалок и иван-чая. Все было живо, и сам он оставался живым, чувствовал, как энергия леса вливается в его нутро и вымывает скопившуюся тяжесть.

Он стоял неподвижно, как оглушенный, — только что все было ясно и просто, а куда деваться теперь? Что ему делать на земле, которую он сам бросил, которая теперь живет и дышит без него? И будет жить дальше, но разве для него здесь найдется место! Вконец отчаявшись, лесовик бросился вперед, не разбирая дороги, — и замер.

..

Перед ним возник огромный силуэт в одеянии из трав, голова его была покрыта древесной хвоей, а борода из сухой листвы укутывала грудь бурым щитом. На темном бугристом лице, испещренном древними трещинами, светились зоркие огоньки глаз. И голос — могучий, зычный, пробирающий не извне, а в самой глубине нутра, заговорил в такт усиливающемуся ветру:

«Ты что это удумал, дурень?»

Так его называл лишь тот, кто знал все тайны их вотчины, учил заботиться о диких лесных тварях, направлять людей и травить темных призраков, заменил молодому лесовику и мать, и родной край.

Тот, кто привык ждать, кто простит и примет после всяких прегрешений...

И все же лесовик не сразу осмелился посмотреть в его глаза, признаться, что принес не радостные вести, а грязь, боль, отчаяние и обреченность.

Но старый дух сделал это сам, властно коснувшись его лица цепкой лапой.

«Ну говори, зачем пожаловал! Я уж и не чаял тебя дождаться»

Отцовский взор едва не прожег сына насквозь, но молодой лесовик кое-как выстоял и ответил:

«Я пришел умирать, отец...»

«Умирать, значит, собрался? А кто тебе разрешал вперед лезть?» — голос старика рассыпался сухим, скрипучим смехом, будто ветер гонял по земле сосновые шишки.