Палач, скрипачка и дракон

Энрика, полумертвая от оскорблений и унижений, понимала одно: руганью и оскорблениями сделает только хуже. Здесь, в Ластере, у нее нет защитников, нет Рокко, из-за дружбы с которым ее боялись лишний раз обидеть. Нет даже Дио, вера в которого делает людей более добрыми и отзывчивыми. Поэтому Энрика через силу улыбнулась:

– Поверьте, любезные синьориты, я не…

– Синьориты? – Девицы переглянулись. – Это что такое?

– Должно быть, это у проституток так принято, – предположила Тощая.

– Или у лицедеек, – поддакнула Носатая.

Толстая же только покачала головой, глядя на Энрику. С таким видом, будто та только что растоптала возложенные на нее огромные надежды.

А потом все трое встали и вышли из столовой. Каждая, проходя мимо, толкала Энрику плечом. Дверь они за собой закрыли.

На столе осталось четыре вазочки. Три пустые, а на четвертой подтаивало мороженое. Сказочное лакомство, которое иногда готовил зимой Рокко. Только теперь, Энрика знала это точно, не сможет проглотить ни ложечки.

– Ты такая грустная, – тихо сказал шарик. – Хочешь, я подниму тебе настроение? Сунь меня под подол и расслабься.

Энрика даже отвечать не стала. Села на скрипнувший табурет, поджала под себя ноги и смотрела, как сугробик в вазочке медленно превращается в лужу.

– Весна, – прошептала Энрика. – Когда-нибудь будет весна. А я ее не увижу. И поделом мне.

Шарик промолчал. Видимо, за какую-то черту он все же не решался заходить.

Как, впрочем, и его создатель. Но потом, когда мороженое совсем растаяло, шарик будто бы завозился в кармане.

– А знаешь, – сказал он, – это хорошо, что ты не ела. Только вот ты бы сходила в уборную, пока не поздно.

– Отстань, – безжизненно произнесла Энрика.

Ей в самом деле не хотелось жить. Как можно жить, когда все вокруг тебя ненавидят? Когда единственное, на что ты можешь положиться, это – исступленная игра на скрипке, на пределе сил и возможностей, а стоит только опустить смычок, и ты никому не нужна.

А Вирту? Отец, мать, Рокко, Лиза, да и почти все горожане любили Энрику, встречали ее улыбкой, помогали, когда надо было помочь. И даже если бы она никогда не играла, ничего бы не изменилось.

– Понимаешь, – с придыханием говорил шарик, – когда человека казнят, мышцы, сдерживающие безобразие, расслабляются, и весь конфуз вытекает наружу.

– Замолчи, мне неприятно тебя слушать.