Палач, скрипачка и дракон

Ноги еще побаливали, но – терпимо.

Вот-вот приведут жениха. Человека, который будет рядом с ней вечно. Энрика лениво перебирала в голове законы Дио, касающиеся супружеской жизни. Супруги должны жить в одном доме, спать в одной постели, завести хотя бы одного ребенка или, по крайней мере, пытаться, моля Дио о снисхождении… И все это – с каким-то «дурачком», как его Ева назвала. Не лучше ли – смерть, чем весь этот позор и ужас?

Нет! Энрика сжала кулаки. Смерть не может быть лучше. В жизни всегда будут шансы и возможности, в смерти не будет ничего.

Пусть такое испытание приготовила ей судьба – она выдержит с честью.

Возбужденная, Энрика вскочила с места, закружилась по залу. Подбежала к стене со скрипкой. Настоящая, старинная, видно, что большим мастером сработана. И смычок тут же, незаметный в полумраке, висит чуть выше.

Не подумав даже спросить позволения, Энрика взяла инструмент. Кто в здравом уме встанет между скрипачкой и скрипкой? Они созданы друг для друга!

Смычок коснулся струн. Звук вышел грязноватым, и Энрика немного подстроила скрипку.

Попробовала еще – идеально. Глубоко вдохнув, закрыла глаза и начала играть. Не ту дикую мелодию, которой встречала последнее утро своей прежней жизни. Нынешняя музыка лилась тяжело и тягуче, будто напоенное медом вино. Текла как слезы из упрямых, не умеющих плакать глаз. Реквием Энрики Маззарини. Прощание. Отходная молитва.

Хотелось длить этот крохотный концерт вечность. В музыке, даже такой заунывной, временно исчезали все беды и тревоги, и если Энрика и плакала, играя, то плакала она от того, как прекрасно звучит инструмент, а вовсе не из-за своей уничтоженной жизни.

Быть может, ради этих мгновений она и жила. Растворялась в музыке. Не было ни ее самой, ни скрипки, ни смычка – только невероятный мир, состоящий из звуков. И звуки плыли, подчиняясь ее воле. Да, именно так: воля и звук. Вот он, идеальный мир. Ничего другого не нужно. И если бы можно было остаться там навсегда…

Но у всякой мелодии есть конец, если это, конечно, не бесконечная развлекательная чепуха, которую пиликают на пирушках.

Пиликали, – поправилась Энрика. Слава Фабиано, теперь ни пирушек в Вирту, ни пиликаний.

Она опустила смычок и открыла глаза. Все та же унылая стена с бумажками и картинками. Все тот же страх в душе и покалывание в ногах. Чудесная сила глинтвейна закончилась, и Энрика почувствовала себя опустошенной.

Хлопают. Энрика вздрогнула, повернулась. Хлопал Норберт, ради такого случая отпустивший кружку.