Лета Триглава

Припустив по грязи, она молилась Мехре-неистовой, Мехре-вечноголодной – ведь не зря ходила на требище и приносила дары! – чтобы была милостива к своим слугам в Нави, ведь не со зла, а от глупой жадности Беса брала людову соль, и вина в том только Бесы, ее одной, а не матери и не Младки, и пусть бы наказывала ее…

– А ну!

– Стой, нечиста!

– Держи!

Неслись в спину посвисты и ругань. Громыхнуло еще два выстрела.

Беса перепрыгнула разрытую могилу, рванула через заросли орешника и оттуда, перескочив каменную кладку, уцепилась за чугунные кольца ограды.

Не было рядом ни надзирателя, ни барина с самострелом, чтобы спасти старшую дочь Стрижа. Серебряные червонцы, добытые от продажи нечестно изъятой людовой соли, давили на грудь. Давила на сердце вина за смерть безвинных, ведь не зря говорили волхвы: если от Нави взято, в Навь и возвратится, а кто сотворил худое – к тому худое вернется троекратно.

Задыхаясь от бега и слез, и оставляя за спиной потерявших след душегубов, Беса сквозь ельник продиралась к полустанку.

Глава 4. Княжье лихо

Над Китежем протянулись червонные да золотые полотнища, лизали небо змеиными языками, и оттого весь небесный свод скис, а с полудня засочился слезинками. От дробного стука по окнам Рогдай пробудился, раскрыл склеенные горячкой губы и попросил пить.

Нянька просеменила с полной плошкой и, придерживая слабую голову княжича, ждала, пока тот вдоволь напьется. Княжич не столько пил, сколько проливал на рубаху, за ночь пропотевшую насквозь.

Вот уже двенадцать лун болезнь выгладывала изнутри, оставив от некогда румяного и веселого отрока подобие жизни.

Петли скрипнули. От порога шепнули:

– Что он?

– Слаб, княгиня.

Сквозь пелену, застелившую глаза, Рогдай разглядел белую фигуру матушки. Присев на край, она погладила по щеке сухой ладонью.

– Поешь, соколик?

Голос полнился нежностью, лица почти не разглядеть, хотя Рогдай помнил красивый овал лица, коралловые губы и тонкие брови над чистыми и голубыми, как небесный свод, глазами.

Говорили, глазами пошел в мать, волосом – в отца, а здоровьем… Здоровье подточило лихо. Говорили, во младенчестве напустил его Мехров колдун, не то от душевной злости, не то по чужому наущению. Мол, поднесли на требище князю кубок с отравленным медом, а берегини подтолкнули княгиню под локоть. Забрала она кубок и отпила сама. В тот же миг с лица побелела и лишилась чувств, а после досрочно разрешилась бременем.