Лета Триглава

И терем тот подобен яйцу, а в яйце том – чистый и белый свет, что был началом нашего мира и станет его концом. В том свету, как куриный зародыш в яичном белке, спит великий бог – белый бог, бог над богами, – в коем и кости Мехры, и очи Сварга, и языки Гаддаш. Оттого величать его – Триглав. Не родилось еще людена, кто добрался бы до хрустального терема и разбил бы яйцо-колыбель Триглава, а коли родится, и доберется, и разобьет – положит начало новым лета, где не будет ни болезней, ни смерти, ни страданий, ни городищ, ни богов, а мертвые вернутся из Нави, будто не было вовсе Нави никакой.

Сметет Триглав старый мир, как сор, вычистит белым светом и будет люд жить да поживать, ни горя, ни смерти не знать.

– Байки… это, нянюшка, – улыбнулся Рогдай и, умиротворенный, опустил щеку на прохладу подушки. – Неужто… и князей не будет?

– Баяли, что и князей не будет, Рогдаюшко.

– Кто ж… скажет им… как жить правильно? Уж не ты ли?

– Куда мне! – нянька замахала пухлыми руками, потом задумалась, вздохнула: – И то верно, без княжьей воли как прожить? Сказка это, но в ней намек.

Пусть не родился богатырь, кто в хрустальный терем бы забрался, зато на свете есть те, кто все хвори исцеляет. Вот, бают, в Червене…

– Довольно с меня… колдунов, – перебил Рогдай. – Будь моя воля… изгнал бы из всей Тмуторокани… Скажу батюшке, как вернется.

И, прикрывая глаза, видел между веками мельтешение алого и золотого – это змеи продолжали лизать небо, и языки их были горячее головней.

Глава 5. Червен

В теплушке, что в мамкиной утробе – горячо, зыбко.

Истопник по доброте поделился хлебом да пустыми щами, посетовал на тяжелую сиротскую долю, вспомнил своего сыночка, забритого в солдаты пятнадцать годин назад, с тех пор от него никакого слуху, и даже волхвы не могли ответить, в каком из миров сейчас – в Яви, в Нави ли.

– Тебе сколько годин-то? – участливо спрашивал, заглядывая в перепачканное лицо.

– Четырнадцать, – хрипела Беса, скрывая девичий голос за мнимой простудой и скидывая лишнюю пару годин.

В такие лета иные уже невестой ходят, а Беса по навьему делу старалась, и вот теперь лишилась и тятки, и маменьки с братцем. От того слезы капали в остывающие щи, и Беса отворачивала лицо – неровен час, дрогнет слабое сердце, раскроется, а там и до беды недалеко.

На сытый желудок явилась дрема. Укрывшись тулупом, Беса провалилась в черноту, и горели в той черноте алые косы маменьки и окровавленная рубаха Младки.

– Младко… – повторила Беса и очнулась.