Точка Зеро

Все-таки строить заключения на недостаточной информации – самое неблагодарное дело.

Оставив это занятие, я задумалась о Мэгги. Удастся ли мне когда-нибудь смириться с тем, что больше не увижу свою дочь? Больше? Да я ведь и видела-то ее всего несколько минут, после того как она появилась на свет. Ну и что? До этого я девять месяцев вынашивала ее, чувствовала все ее движения.

Иллюзия? Какая же это иллюзия, если люди продолжают жить, любить, радоваться, горевать? После этого не остается никаких следов? Но я ведь и раньше, пока не узнала о существовании Отражения, была уверена: все происходящее исчезает бесследно, и лишь память хранит мгновения минувшего – столько, сколько может.

Если бог всемогущ и всеведущ, он и так знает обо всем, что люди натворили. И все эти архивные записи нужны вовсе не для него, а для самих людей. Но раз так – может, и к лучшему, что кольца больше нет, и Отражение замерло? Стоять, обнажив свои мысли и поступки перед всем человечеством… То еще удовольствие.

Я понимала, что в рассуждениях этих есть изъян, попытка оправдать свою несуществующую вину, но… и что-то еще.

Какое-то смутное беспокойство, тревога. Определенно, что-то должно было произойти.

Мать Алиенора спала так тихо, словно уже умерла. Я почти не слышала ее дыхания, но видела, как едва заметно поднимается и опускается одеяло. За окном перестало лить, и только ветер шумел по-особому – так бывает после дождя. Тревога вдруг превратилась в безумную тоску, острую, как волчьи клыки, разрывающие мягкую беззащитную плоть.

Но, к моему удивлению и ужасу, это не было тоской по дому, по ребенку. Я тосковала… по телу. Точнее, по телесности. Чувственные ощущения, ощущения тела в его отсутствие сводили меня с ума. То, что сначала казалось свободой, теперь стало пыткой. Мой дух – или, может, душа? Что я, в конце концов, такое? – изнывал от невозможности быть облеченным плотью.

- Прости, Тони! – подумала я и внезапно оказалась в доме Билла Фитцпатрика.

Мартин, лежащий на кровати, то ли спал, то ли был без сознания.

Его лицо в тусклом свете масляной коптилки казалось грязно-желтым, волосы слиплись от пота, крупные капли стекали со лба. Он дышал хрипло и тяжело, с присвистом, пересохшие губы обметало белым налетом.

Подошел Билл, влажной тканью обтер Мартину лоб, осторожно положил поверх одеяла свесившуюся с кровати руку. Мне стало жутко, когда я разглядела ее – он исхудал так, что по ней можно было изучать анатомию, все, до малейшей, косточки и связки.