Рябиновая невеста

Вот, я принесла немного еды тебе в дорогу.

Олинн опустила котомку на лавку возле очага и принялась спешно разбирать свою поклажу, стараясь не смотреть на Бьорна, но даже спиной чувствуя, как он за ней наблюдает.

— Ты меня гонишь? – спросил он негромко. – Отчего так? Надоел? Вошла — даже не поприветствовала…

− Н−нет, я не гоню, − пробормотала Олинн растерянно и стала торопливо оправдываться: − Просто… это же не мой дом. И ты… то есть мы, здесь без разрешения хозяйки.

Тильда ушла за травами. А ты был в беспамятстве и ранен. И я подумала, что ты не выдержишь дороги до замка, поэтому мы с Торвальдом принесли тебя сюда. Но, Тильда — вёльва, а ты монах…

Она обернулась и развела руками.

− …сам понимаешь. Тут тебе не место. Такие, как ты, убивают таких, как мы. И, да, доброго тебе дня.

− Таких, как вы? Но ты же не вёльва, − Бьорн прищурился. – И тебе доброго дня, Лин−н−на из Олруда.

− Нет, я не вёльва. Но вашим-то и не больно много нужно, чтобы отправить кого-то на костёр, − ответила она и снова отвернулась.

То, как он произнёс её имя, будто пальцы нежно коснулись струн тальхарпы, рождая мелодичный звук… Говор у него мягкий, южный, и, наверное, поэтому её имя так красиво звучит из его уст. Красиво и волнующе.

− Где вы меня нашли? – спросил Бьорн, не став углубляться в разговор о кострах.

− Недалеко отсюда, у Гремучего камня. Было похоже, что ты со скалы упал и головой ударился.

Мы думали, ты умер, и Торвальд хотел тебя в болото сбросить. Скажи спасибо, что я не позволила.

− Ждёшь благодарности? – голос Бьорна стал ниже.

Олинн глянула через плечо и усмехнулась.

− Да уж какой благодарностью можно разжиться у монаха! Отпущением грехов, или как там вы это называете?

− И то правда, в награду у меня ничего с собой нет, или…− Бьорн прищурился. − А при мне ничего не было? Как ты вообще поняла, что я монах?

− Э−э−м… Был мешочек для сбора милостыни, и в нём три медяка.

Да вон он лежит у печи, − махнула Олинн, отвернулась и загремела котелками. – Всё в целости. И на тебе была ряса, очень старая и ветхая, и ещё эти шрамы по всему телу… Торвальд сказал, что монахи так себя хлещут – усмиряют плоть.

− Хм… Но если я монах, то где же мой хольмгрег? – спросил Бьорн, и у Олинн даже мурашки по спине побежали.