Марой и хранители

«Хм, не владеешь оружием, говоришь?» – мимолётно подумал Арман, не узнавая копии своего поджарого тела, лежащего на кровати отца, ибо никогда не рассматривал себя в зеркало. И эта случайная мысль стала его роковой ошибкой – рассеянное внимание без боя сдалось неожиданному заполняющему собой ощущению.

Стоило осторожно продеть руки под грудь Рене и под поясницу, повернуть горячий торс к себе, укладывая на спину, – в голове, как во время падения на каменный пол в башне, отключилась реальность. Плеснулась живая картинка, не желающая забываться и выскакивающая из-за угла памяти третий раз за день.

«Покажи мне себя», – и снежные бабочки разлетаются от белоснежного девичьего тела, горячего, не смотря на окружающий его снег.

И рычащее одобрительное «klif-far-r» в адрес послушной родной девочки.

Он сжал вздрогнувшее тело, падая в белую реальность и не чувствуя, не видя – и не желая ни чувствовать, ни видеть, – ничего, кроме покорной её. Губы сами собой нашли цель, ненасытно исследовали желанную территорию, шепча всё то же: «Умница, моя родная девочка».

Но родная девочка в этот раз почему-то совсем была без настроения. Тело её горело, и всё же, если не считать двух-трёх рваных вздохов, когда он прикусывал кожу на её плече, сегодня она оставалась равнодушной к лицедейству, и это остудило пыл. Он только собирался открыть глаза и спросить о том, что не так, как сиплый мужской голос насмешливо произнёс рядом с его ухом:

– Друг, я не против помощи, но этот способ слишком щепетильный. Прости, мне нравятся женщины.

И Армана выдернуло из белого забвения, глаза сами собой открылись. Лицо Рене пыталось сдержать улыбку и гамму эмоций, от смущения до страха.

Миг – для окончательного пробуждения. Ещё один – опустить взгляд под себя, на раздетый чужой торс – и Арман перекатился к дальнему краю кровати, вскочил. К горлу подкатила тошнота, и юноша скрылся в уборной.

– Бедолага! – пробормотал Рене, отирая взмокший под прядями лоб. Занывшая метка Вестника через секунду после прикосновения и неизбывная боль в пояснице – всё это помогло остаться собой, хотя неповреждённая часть тела готова была попрощаться с разумностью.

Однако, на войне – как на войне, рассудил Рене, заставляя себя в данный момент не прислушиваться к рвотным звукам и проклятиям за оставшейся приоткрытой дверью и не думать о страхе, что кто-то мог увидеть порочные поцелуи. Слишком свеж был опыт порчи накопленного света, который сейчас плескался, несмотря коварный способ пополнения.