Разыскиваем маму. Срочно. Том 1

Или убирайтесь вместе с ним, или не попадайтесь на глаза в ближайшие пару дней, иначе я не знаю, что с вами сделаю.

Атмосфера была такой, что никто даже сглотнуть не решался. Но я не могла все это оставить просто так, ведь...

— А расписка? — не выдержала я.

— Пф-ф-ф, ах-ха-ха-ха, — Дитрих рассмеялся так резко, что Эдвард с Аделией вздрогнули. — Как и сказала моя невеста... Расписка — а после выметайтесь.

Долго ждать не пришлось: Эдвард с Аделией покинули комнату так, будто за ними гналась сама смерть, я стала обладательницей кулона и бумаги с кучей нулей в напрочь разрушенной комнате.

Но не пустующей. Почему-то никого не смущало, что тут даже сесть негде! Дитрих стоял как статуя, Двен начал чистить меч куском отодранной шторы, а дети расселись на полу. Мантикора продолжала вылизывать свою лапу.

— Что ж, госпожа Кира, ничего не хотите сказать? — спросил Дитрих.

— Или задать вопрос? — поддакнул Соломон.

Я посмотрела на мантикору, потом с сожалением взглянула на расписку с целым состоянием и жалобно спросила:

— Как скоро я умру?

Разумеется, я получила кучу сочувствующих взглядов.

Пробрало даже детишек.

— Госпожа Кира, вы не умрете из-за такой незначительной суммы, — с жалостью сказал Соломон. — В этом мире огромное количество людей, которые намного богаче вас. И которых не защищает сам генерал Дитрих Редривер.

Алекс кувыркнулся прямо в воздухе, подлетел ко мне, заглянув в расписку, и подтвердил:

— Точно не умрете. Даже мои карманные расходы больше.

Меня... не так поняли.

— Я умру не из-за денег, а из-за Франсуа-Доминик, — шепотом я, но в тишине мой голос был подобен грому.

— Франсуа-Доминик, ты пыталась убить Киру? — первым среагировал Соломон. — За что? Она ведь... не пыталась детей проклясть? Или она украла твои семейный драгоценности?

Стойте! У Франсуа-Доминик есть семейные драгоценности?!

— Франсуа-Доминик, — сказал Дитрих, даже не смотря в сторону мантикоры. — Ты пыталась убить Киру? Зачем?

Франсуа-Доминик, которая до этого не могла оторваться от вылизывания раненой лапки, замерла.

Ее круглые глаза и приоткрытая пасть с высунутым языком, который так и не дотянулся до лапы, свидетельствовали, что мантикора в большем ужасе, чем я сама. Она активно замотала головой, как можно старательнее демонстрируя, что она прекрасная и невинная мантикора. А после издала жалобный мяв, сравнимый по уровню трагедии лишь с криком работяги, которого лишили премии и зарплаты одновременно. Мяв несправедливости и обиды.