Сорванная помолвка

 

      На лице Бруно появилась радостная улыбка, и он с таким энтузиазмом начал раздеваться, словно я не пуговицу предложила пришить, а… Додумать я не успела, так как под форменной рубашкой у больного не было ничего кроме рельефного торса, совершенно гладкого и покрытого загаром, чуть более светлым, чем лицо. Совершенно такого торса, какой и должен быть у героя нашей Империи. 

      Захотелось потрогать, чтобы убедиться в его реальности, но в руках уже оказалась требующая внимания форменная рубашка.

Ведь в нашей армии все должно быть безупречно! Я с трудом заставила себя отвести взгляд от Бруно и заняться пуговицей. Сесть пришлось на его кровать — никаких стульев в палате не было. Бруно стоял рядом и с интересом следил за моими действиями. Пожалуй, в палате действительно жарковато…

               — Дульче, вам здесь нравится? — неожиданно спросил он.

               — Да, конечно, — с готовностью поддержала я разговор.

— Здесь все такие хорошие.

               — Хорошие? Скажете тоже, — рассмеялся Бруно. Он потянулся, и мускулы начали так увлекательно перекатываться под кожей, что я почти забыла, зачем здесь нахожусь. — Один ваш Кастельянос чего стоит! Как взглянет — к полу примерзаешь.

               — Нет, он тоже замечательный, — запротестовала я.

— Зря вы так. Фьорд Кастельянос — очень внимательный и заботливый.

               — Кхм, — раздалось от двери покашливание «очень внимательного и заботливого» фьорда. — Дульче, а что вы делаете в палате больного?

               Голос был не таким жестким, как когда я принесла в палату ужин, в меру недовольным, но со странными нотками. Радостными такими, неожиданными для этого целителя, столь трепетно относящегося к своим обязанностям.

               — Пуговицу пришиваю, — пояснила я. — Фьордина Каррисо сказала, что можно.

               — А у фьорда руки не из того места растут? — ехидно спросил Кастельянос. — Сам пришить не может?

               — Не может, — вмешался Бруно. — Меня этому не учили.