Иди к черту, ведьма!

— И выбросишь, — убежденно сказал Варфоломей. — Сама захочешь — и выбросишь.

Кража почему-то сильно его задела. До самой глубины его бездушия.

Они с Евой вернулись к рынку. Вид у черта сделался хищным, он рыскал между рядами, как большой спаниель в происках дичи, с той лишь разницей, что был совершенно не похож на спаниеля.

Ева едва поспевала за ним и слабо протестовала.

— Варфоломей, не нужно...

Варфоломей не то чтобы применил магию, чтобы вычислить воришек. Просто у чертей имеется особое чутье на всякого рода пакости, махинации, обман, манипуляции.

Он уверенно направился к троице молодых людей, которые лениво расположились прямо на камнях мостовой. Несмотря на расслабленность, выглядели молодцы неприятно. Один маленький, с очень темным лицом, о втором можно было бы сказать — откормленный (когда он отворачивался, на загривке собиралась жирная складка-валик), третий был довольно тощим, но с огромным несуразным носом. Сразу же вспоминались фильмы об итальянской мафии.

Варфоломей улыбнулся и обратился парням на итальянском, при этом показывая на Еву. Те красноречиво разводили руками и пожимали плечами.

Не нужно владеть языком, чтобы догадаться, что парни все отрицали и утверждали, что «ни о каком кошельке слыхом не слыхивали». И «вообще, шел бы ты, мужик, своей дорогой, и не мешал честным людям культурно отдыхать».

Варфоломей заулыбался, голос его стал вкрадчивым, почти ласковым.

Двое парней поднялись и окружили черта, но он, казалось, совершенно не обращал на это обстоятельство внимания. А у Евы похолодели кончики пальцев. Она прямо чувствовала, что вляпалась в неприятную историю.

Ей представилось, что эти аборигены сейчас нападут на Варфоломея, и придется каким-то образом его спасать и везти в больницу. Все, что она могла сделать — это запомнить, как они выглядят, чтобы потом нарисовать в полиции портреты. И Ева во все глаза наблюдала за происходящим.

В это время Варфоломей совершенно по-дружески положил ладонь на плечо маленького верткого парня с золотым зубом и заглянул в глаза воришке. Душонка у того была совсем маленькая, никчемная, сморщенная, какая-то недоразвитая, но самомнение раздувало ее и заставляло трепетать. Имелись здесь и амбиции, которые не давали покоя. Стыд давно атрофировался, зато в избытке присутствовала сентиментальность, смешанная с человеческой жестокостью.