Лес будет помнить наши следы

Одеяло превращается в низкое обволакивающее небо, подушка и матрас становятся опорой, и вот ты уже в другом мире, который принадлежит тебе одной. Там пушистое небо, мягкая земля; там нет проблем, а вместо них есть все, что ты можешь вообразить. Это второй дом, который, в отличие от первого, ничего от тебя не требует. Накройся одеялом, закрой глаза и войди.

Но когда внешний мир тянет за руку, укрыться в убежище не получается. Я лежала в кровати, по ощущениям, целую вечность, но уснуть никак не удавалось из-за необъяснимой, сложной тревоги.

Грудь распирала такая гнетущая тяжесть, что лежать становилось все тяжелее, и я, наконец, вскочила. Пытаясь успокоиться, начала метаться по комнате, но получалось только накручивать себя еще больше.

День был ужасным, долгим. Всех то ли солнце прижгло, то ли осы покусали. Мама капризничала: сначала отказалась есть кашу, говорила, что горячая; потом не пожелала есть холодную. Все ей не нравилось. Не захотела и делать гимнастику, поворачиваться. Я рассердилась, ведь ей нельзя лежать в одном положении, и в какой-то момент, тягая её, потянула плечо.

Накричала на нее. Мама заявила, что я сама виновата, я... Поругались мы, в общем.

Обозлившись, пошла бороться с сорняками, Рикона тоже заставила. Все сорные травы этим летом как взбесились, размножались быстрее комаров и росли буквально на глазах. За полдня я одолела только треть огорода. Рикон, выползший из комнаты к полудню, что помогал, что не помогал — двигался не быстрее улитки и только делал вид, что работает.

В сердцах, сказала, чтобы шел куда хочет, что кормить лодыря не собираюсь. А он просто собрался и ушел.

К ночи я о брошенных словах пожалела. Куда он ушел, вернется ли, натворит ли что? Вопросы терзали, рука окончательно разболелась. Сердце было неспокойно: из списка всех моих головных болей, Рикон оставался самой большой. Куда только делся тот мальчик, который в любую секунду говорил: «Мамочка, я люблю тебя»? Казалось, теперь сына раздражает все, что я говорю, и он демонстративно делал наперекор.

Говоришь «делай» — не делает, просишь «не ходи» — идет, просишь сходить — не идет. И правды не говорил. Даже ловить его на горячем было бесполезно — все равно не сознавался. Глядя на нервный огонек свечи, я винила себя. Без отца растет, вот и...

БУХ!

Калитка хлопнула так, что я подпрыгнула.

«Рикон!»

Как была — в ночной рубашке — я выскользнула на улицу, но под слабым лунным светом увидела не Рикона. Вместо него стояла большая мужская фигура.