Блажий Омут

Заметил мелькнувшую справа жёлтую юбку, которая уже скрылась за разлапистой елью.

Что она ещё удумала? Меня дождаться не могла?

Я заспешил следом за Вереей. И тогда услышал то, что привлекло чуткий слух лобасты.

Детский плач. Обрывистые всхлипы. Тоненький и жалобный голосок, едва различимый. Если бы не эта стычка с угарами, мы бы так мимо и прошли, наверное.

Лес круто убегал вниз к глинистому овражку, на дне которого журчал говорливый ручей и квакали лягушки. А из неровных склонов торчали корни вековечных древ, что шумели над нашими головами изумрудным морем.

Я застал мою спутницу подле входа в берлогу. Прикрытая корнями нора терпко пахла зверем. А там, в сырой и вонючей мгле, плакал малыш. По звуку совершенно живое дитятко, а не возвращенный чарами дух.

Верея наклонилась и отвела в сторону корни.

— Ждан? Ты там, милый? — её голос показался мне голосом матери, потерявшей единственное дитя.

Нет. То был глас женщины, которая своих детей в этот мир никогда привести не сможет, потому и вынуждена ласково привечать души одиноких сироток, сгинувших по воле злого рока иль чужого умысла.

От этих мыслей мне почему-то сделалось не по себе. Поначалу я подумал, что то лишь проявление человеческой жалости. Но спустя миг распознал истинную причину своего беспокойства.

— Мама? Ма-ма, — жалобно протянул мальчонка во тьме глубокой норы.

И Верея уж почти сиганула внутрь берлоги, позабыв всякую осторожность, но я успел ухватить её за плечо. Рванул на себя. И откинул в сторону.

Как раз в тот момент, когда из своего логова вырывался разбуженный медведь.

Злой, как леший. Лохматый. Очень старый. Можно сказать, почтенный старожил этого леса. Вероятно, пустивший к себе детский дух из собственной звериной жалости. Только к нам жалость эта не относилась. Мы оба были чужаками, пахнущими кровью и гибелью.

Ах ты ж, клятая скотина!

Я отскочил назад и чуть в сторону от женщины, дабы обратить внимание зверя на себя. И это получилось. Бурый гигант, шерсть которого местами уже покрылась сединой, повернул недовольную морду ко мне и оскалил здоровенные клыки.

— Падлюка, — прошептал я, сжимая рукоять меча.

Бить животное заклинаниями не хотелось. Если он ослепнет, то разозлится пуще прежнего и начнёт крушить всё вокруг. Тогда может пострадать и Верея, чего мне совсем не хотелось. Но и убивать медведя не было никакого желания. Пришлось искать иные пути для победы.

— Ну же! — выкрикнул я, пятясь к еловым зарослям. Там уже можно было бы что-то придумать.