Осколки цветного стекла

Секунды осыпаются с сухим песчаным шорохом, и от этого неслышного звука звенит и противно закладывает уши. Кажется, что весь мир заключен в прозрачную колбу гигантских песочных часов. Кажется, что весь мир стал призраком самого себя.

Эндимион лежит молча, и только невесомо-теплая тяжесть на левом плече ощущается живой и реальной. Серенити спит, и во сне щекотно сопит ему в подбородок, и это такое привычное, такое живое ощущение, единственно реальное в этой не-реальности этого не-сна.

Серенити спит, и он бережно обнимает ее, придерживая и защищая – по привычке, въевшейся в кровь и кости души, сейчас не нужной, но неистребимой.

Машинально он контролирует дыхание – оно должно быть идеально ровным, чтобы не потревожить, не разбудить.

Вдох-выдох.

Мир неподвижен, мир застыл в холодном синем стекле, и только цепь частых, горячих ударов сердца в паре сантиметров от его собственного связывает его с реальностью, с теплом, с жизнью.

Вдох-выдох.

Иногда ему кажется, что сердце у них одно на двоих, только по чьей-то странной прихоти разделенное напополам – и большая половина досталась Серенити.

И именно эта половинка бьется сейчас в ее груди, делая живым и его.

Бьется – за них двоих.

Вдох-выдох.

Тишина кажется такой плотной, что заполняет весь мир, и только теплый шелест дыхания на его груди разбивает ее – и он цепляется за этот звук, чтобы не утонуть в зыбкой мерцающей совершенности.

Вдох-выдох.

Тишина кажется такой плотной, что она почти осязаема, ее можно сжать в горсти, она пересыпается на пальцах сухой колко-стеклянистой холодной пылью.

Вдох-выдох.

Реальность возможная и действительная, сбывшаяся и несбывшаяся переплетаются, грозя поменяться местами.

Вдох-выдох.

Холодная, гулкая пустота коридоров, запертая в хрусталь. Хрусталь осыпается песком, нестерпимо белым, слепящим до черноты, песок глушит все звуки, свинцовой тяжестью ложится на грудь.

Вдох-выдох.

Холодная, гулкая пустота…

Вдох-выдох.

…пустота коридоров, в которых никогда не прозвучат голоса друзей, топот десятков детских ножек, беготня, шутки и смех.

Залов, не знающих ничего, кроме бессчетных лет неподвижного совершенства. Стен, не слышавших ничего, кроме сдержанности, спокойствия и почтения.

Коридоров, в которых заперты тени тех, кто нес когда-то в груди живое сердце.

Пустота, в которой живые – только воспоминания…

Вдох-вы…

Серенити шевелится у него под боком, что-то сердито бормочет и тянется ближе, укладывая голову ему на грудь.