Кукла Советника

К вечеру легкая простуда превратилась в тяжелую – с жаром, ознобом, головной болью. Помню, я возвращалась с полунощницы[4], держась за стену, и думала только об одном – добраться до кровати, если рухну прямо здесь – быть воспалению легких. А коридор все не кончался, и тонкий свечной огарок приплясывал в дрожащих руках, слепя слезящиеся глаза.

Я даже не удивилась, увидев Йарру. Решила, начался бред, и засмеялась:

– Опять вы… Откуда вы только беретесь, нигде от вас покоя нет…

Неожиданно материальный бред подхватил меня на руки и понес в келью, осторожно опустил на кровать.

Накрыл одеялом и снова сдернул его, рассматривая на просвет истертую шерсть.

– Dgorka r’es! – прошипел граф. Укрыл меня своим плащом – таким тяжелым, плотным, теплым – и поднес к губам фляжку. – Пей.

Я поперхнулась, закашляла, и Йарра зажал мне рот, не позволяя выплюнуть горькое лекарство.

– Глотай, Лира.

Маслянистая жидкость обожгла горло, желудок, я покрылась испариной и без сил откинулась на подушку.

– Как вы узнали?..

– Магические шпионы, само собой, – недовольно ответил Йарра, разглядывая келью.

Провел пальцем по каменной стене и снова выругался. Ну да. Иней. – …Три полена?!

– Так живут принцессы, – прошептала я. – Хочу обратно на кухню…

Йарра молча разжег камин, сел на табурет возле кровати. Указательным пальцем погладил меня по щеке, стирая слезинку.

Странная это была ночь: мокрый снег за окном и свистящий в дымоходе ветер, треск поленьев в очаге и горечь лекарства, которым каждый час поил меня граф, теплый плащ, благодаря которому я, наконец-то, согрелась, и крепкий поцелуй – его сиятельство наградил меня им перед самым уходом.

О Дойере, Алане, Тиме, о моем задании граф ни разу не заговорил.

Плащ он забрал. Помню, я вцепилась в замшу, а Йарра покачал головой:

– Мне не жалко, но сама подумай, что случится, если его найдут.

Зато оставил склянку с зеленоватой мазью – столь маленькую, что она помещалась в кулаке.

– Наноси под ноздри перед посещением госпиталя.

– Спасибо.

Тогда-то он меня и поцеловал – прикусил нижнюю губу.

Даже лекарством, которое я пила, не побрезговал.

А с утра все началось заново – молитва, богадельня, лечебница… Верзейская лихорадка – от нее слегли еще пять послушниц, холод по ночам и сосущий голод в течение дня. Бесчисленные убогие, которым требовалось помогать – с тех пор я возненавидела нищих – и вши, которых я едва от них не подцепила. А еще – тонкий аромат пустынной розы от Матери-Настоятельницы, восемь золотых за флакон.