Игла в моём сердце

Дунул ветер, а вслед за ним завыли серые, зажаловались, морды к небу, как водится, вскинули и на помощь зовут кого-то. А затем стихло всё, будто не было, даже ветер замолк, и лишь сердце живое стучит, о рёбра бьётся, в ушах бухает, просит сжалиться и бежать из домови́ны Яго́вской. Да некуда уж бежать, поздно — от ног раздались шаги.

Тихо-тихо: топ, топ. Не то в сапогах кто-то, не то лапой с когтями по дереву. Раз шаг, два шаг, три. А потом назад. И снова всё ближе. Будто бродит кто-то рядом в темноте, ищет.

Сжала Василиса платок так, что аж пальцы занемели, но лежала, крепилась, слёзы глотала, но даже не всхлипнула.

— яга… — едва слышно, как за стенкой шепчут, раздалось рядом. — яга…

И снова шаги.

— яга… ты здесь, яга?

А после тишина кромешная. Да только чувство такое, что кто-то склонился над лицом и глядит перед собой, рассматривает глазами слепыми, будто знает, кто перед ним.

— отзовись, де́вица. кто ты? как имя твоё?

Не поддалась царевна — закаменела, словно и впрямь околела, и даже дышать боялась, а голос настаивал серым шёпотом:

— отзовись, де́вица, отзовись красавица.

как имя твоё? скажи, а я тебе подарков дам. и злата, и каменьев драгоценных.

И шаги в тишине опять: туда, сюда, туда, сюда.

— а хочешь? жениха найду тебе? доброго, красивого, верного. а, василиса? назови мне своё имя, василиса.

Но сердце девичье держалось, пусть и билось пичужкой в груди.

Шаги ещё походили, побродили, а потом затихли с укором:

— обманула тебя яга, василиса. обманула и сбежала. тебя на своё место подложила.

а ты и поверила? слово держишь, глупая. а тебя вокруг пальца обвели и бросили. и теперь ты навсегда здесь останешься в наказание за добросердечие и доверчивость.

Зубы сжались, ногти больно впились в ладони даже через платочек, а рядом увещевало:

— назови мне имя своё, василиса. скажи имя, и отпущу тебя. скажи сейчас или не будет тебе шанса боле.

Чувствуя, что горло свело от ужаса, девушка поняла, что не выдержит, не в силах она. И чтобы не кричать, зажмурилась сильнее и стала пёсьи морды представлять, что снились ей почти каждую ночь с тех пор, как видела она расправу над заговорщиком.

Так-то травили собаками её часто, чтоб не подходила близко к людям добрым, да кусать не позволяли — жалели. А тогда, на сеновале, она пряталась и в щели видела, как рвали живого человека на части. Тогда-то и стали ей псы во снах приходить. И сейчас она погрузилась в привычное виде́ние, представляла, как саму её рвёт, клыками щёлкает, слюной кровавой брызжет.