Игла в моём сердце

— Да что же я-то?! Да всю жизнь псов злых боя́лася, а погибну по собственной дурости в лесу! — огляделась ещё раз и топнула: — Нет, не сдамся! Ради Иванушки и счастья нашего столько прошла, и ещё пройду, коли потребуется!

Набрала воздуху побольше, застегнула шубу, что по дороге растрепалась. Разгоревшиеся щёки уже студило морозом, а запястья пекло́. Губа треснула, и во рту плавал металлический вкус крови. Прислушалась, откуда сучки́, примятые шагами, ещё трещат, и вдруг глядь — огонёк среди ветвей впереди.

Мелькнул туда, потом назад, за ствол, и тут же ближе, будто свечка по кочкам бежит, подпрыгивая. Да только свет у неё был не живой, а всё тот же могильный, что и у Кощея в глазах сиял.

Василиса наклонилась к нему, а тот уж у ног вьётся, кружит, будто зовёт куда. И каждая де́вица знает, что это значит. Нельзя за болотными огоньками ходить. Никогда нельзя! Заведут в самую трясину, а там поминай как звали!

— Но значит это?.. — вдруг поняла царевна, и на сердце стало легче. — Сестрицы зовут.

И, продышавшись, откашлялась, а потом несмело запела, как мавки научили. Огонёк притих, будто заслушался, а затем уже спокойнее двинулся куда-то в обход, увлекая за собой.

Шага́лось мягко, да пока трясины не было. Василиса и не спеши́ла — шла да пела. И чтоб мавок призвать, и чтоб чувства свои выразить. Аж слёзы опять по щекам потекли. А как в ответ голоса́ раздаваться стали, что мотив подхватывали, так и вовсе расплакалась, уже не сколько песню запева́я, а всхлипывая и подвывая в такт мелодии.

Дошла до пенёчка, присела, а огонёк сделал круг по заблестевшей у ног водной глади и исчез.

— Что за беда с тобою случилась, сестрица?

— Что кручинишься?

— Кто обидел тебя?

— Мы с тобою, сестрица, по́лно плакать!

Раздались голоса с разных сторон, и Василиса увидела, как мелькнули во тьме светлые одеяния мавок, что бесслышно подходили к пеньку и усаживались рядом.

— К-к-к-кощей меня-я-я… — завыла царевна, как в детстве жалилась, когда ещё не поняла, что на любую жалелку матушка ругаться будет.

— Я его увидала, а он мне смерти пожелал! Говорит, жаль не проклял тебя! Чтоб ты в утробе ещё сгинула, и не видеть тебя такую вовек!

И разрыдалась ещё горше.

— Так то же муж твой говорил, аль кто? — невесомо погладила по коленке ближняя. — А Кощей-то что осерча́л?

Василиса даже не глянула на полупрозрачную руку, но затихла немного:

— Да как-то… И муж говорил, да. Прогнал меня. А что Кощей осерча́л, так я и не знаю вовсе.