Игла в моём сердце

Схватился за столешницу обеими руками и протарабанил пальцами. — Что ж нам теперь с тобой делать-то, а, царевна? По-хорошему-то негоже бросать тебя. Да по закону весть я отправить обязан, сама ж понимаешь, да?

Василиса кивнула, а объятья на плечах сжались.

— Да боги милостивы, да не бери ты грех на душу! — взмолилась мельничиха, глядя на мужа под согласное кивание старухи. — Аль не видишь, что деется? Что нельзя, не по-людски будет-то?!

— А царя-батюшку обманывать по-людски?! — строго нахмурился он, а Василиса набрала воздуху в грудь побольше и с болью в голосе взмолилась:

— Отпустите меня.

Богами молю, отпустите, люди добрые. Дайте уйти с рассветом. А опосля докладывайте царю, как законом велено. Негоже вам из-за меня голову свою подставлять!

— Да куда ж ты пойдёшь-то, горюшко? — воскликнула мельничиха, а царевна, решительно вдохнув, ответила:

— К Кощею пойду. Должок с него стребовать. Он проклятье наложил, он пусть и снимает. Не виноват супруг мой, что ему досталась такая жаболикая. А сгину — так и пусть! Не мила мне больше жизнь такая!

Лучина, прыснув искоркой, последний раз пыхнула и затухла.

За окном застучал дождь.

[1] Воскресенье

2. Домовина

Сапожки шаркнули и бойко зацокали каблучками по камням.

Оборачиваться не хотелось. Смотреть на лица провожающих было отчего-то больно. Скручивало всё внутри, будто сетовало, мол, не сыскать лучшего места, здесь бы и оставалась! А лицо жабье никому тут и не помеха, не то что в селе родном, где что стар, что млад — все потешалися.

Да только Василиса знала, что уже к вечеру здесь будет царская дружина, а значит, бежать ей без оглядки три десятка вёрст, а затем ещё по три раза столько же.

На заре мельничиха повелела из сундука полушубок свой украсть. Тот, что старенький, с заплатой. Рядом же сапожки оставили, которые хозяин починил после ужина, и каравай, завёрнутый в тряпицу, чтоб не зачерствел. А сами, посовещавшись, вышли, дабы «преступлению» не мешать.

Мельник побежал к старосте доложить, мол, царевна беглая у них.

Приблудилась вчерась да сразу не сказала, кто такая. А как догадалися, на сеновале её заперли и, едва заря затеплилась, поспеши́ли весть царю через старосту, значит, передать. О том, что в стене сеновала одна из досок давно сгнила и шаталась, уточнять, конечно, не планировали.

Подводить добрых людей Василиса не хотела и скрылась в чаще до того, как первые багряные лучи окрасили верхушки деревьев. Шла бодро, несмотря на рыхлую влажную землю.