Собирающая звезды

Правда, они там долго не живут, на Венере.  Но все равно. И потом, я без тебя просто не могу. Дышать не могу. Жить не могу. А ты, чурбан бесчувственный, этого не понимаешь. И что мне теперь со всем этим делать – я не знаю!»

Мой мысленный Скаут со всем соглашается, смотрит на меня влюбленными глазами и пытается обнять. 

– Не надо, – удерживаю я его. – У всех на виду не надо. Вот долетим...

И с удовольствием наблюдаю, как у Гали вытягивается физиономия.

Но настоящий, живой Скаут, из плоти и крови, очень редко смотрит в мою сторону.

И если и есть в его взгляде какая-то влюбленность – она мне не заметна. Так, мазнет взглядом, убедится, что все в порядке, и отвернется.

В конце концов я не выдерживаю. Однажды, при слабом ночном освещении, осторожно забираюсь к Скауту на полку и ныряю под одеяло. И сразу задыхаюсь от такого знакомого, такого родного запаха.

Гали тут же просыпается, как от толчка. Он вообще спит очень чутко. Время тянется бесконечно медленно. Смотрю, не отрываясь, в светлые глаза.

Я могу сто, тысячу раз сделать так, что бы Скаут потерял голову и уже ни о чем не думал и ничего не соображал. Но я так не хочу.

– Пудель, – наконец шепчет Гали. – Что ты тут делаешь?

– Я все равно не уйду, – выдаю я вместо ответа.

– Хорошо, оставайся. Только лежи спокойно. А то я тебя скину.

Тихонько поворачиваюсь к Скауту спиной, прижимаюсь крепко-крепко. Гали накрывает меня своей тяжелой лапой. Я все жду, что он поцелует меня в затылок. Или в шею. Но этого не происходит.

По щеке, на шершавую простыню, скатываются слезы.

Хорошо, что Скаут их не видит.

Мы сходим с корабля почти самые последние, когда основная масса пассажиров уже схлынула. До этого мне пришлось лицезреть сцену прощания Дымыча с попутчицами  из Невады. Душераздирающее было зрелище, с прологом и эпилогом. 

Моя девочка-соседка машет рукой на прощание. Я таки научила ее играть в дурака. Хотя родители на меня косо смотрели. Сначала. Потом я и их уговорила присоединиться.

Я очень рада покинуть человеческий улей, в котором провела три недели.

Причем последние два дня – с засорившимся унитазом в женском туалете.

В ушах до сих пор стоят вопли детей, храп взрослых и надоевшая ругань соседей.

Меня захлестывает чувство абсолютной вседозволенности. Наша маленькая группа медленно продвигается по самому центру космопорта и нас никто не видит. Служащие на таможне, вооруженные полицейские, готовые вцепиться в глотку сторожевые псы – все равнодушно глядят сквозь нас.