С привкусом пещерной соли

Михаил Иванович походил на труп, который восстал из земли. Он совершенно точно доживал свои последние дни, причем доживание проходило совсем не просто и отложило на его лице гримасу непреходящей боли.

- Извините, - выдавила Наташка.

- Да чего там, - широким жестом, плохо скрывающим собственное отчаяние, произнес он. – Не стоит. У каждого своя война. Я свою почти проиграл, а вот у тебя, как у большинства живых, полно времени выиграть.

Спорить с ним не было никакой возможности. Нельзя же говорить умирающему, что он говорит пошлые банальности, которые забываются спустя несколько минут.

Михаил Иванович, к счастью, отвернулся.

- Я предпочитаю бывать тут один. Привыкаю, так сказать, к одиночеству. И постоянно думаю, все время думаю – есть ли там, после смерти еще что-нибудь?

- Аквели уверены, что есть.

- Я не аквель.

- Неважно, - Наташка сжалась и обхватила плечи руками. – Я не хочу об этом говорить. Могу я что-нибудь для вас сделать?

- Для меня нет, - ответил он, сосредоточено щурясь.

– Кто я тебе такой? Мы просто вместе сюда ехали и больше нас ничего не связывает. Ты мной и не интересовалась никогда, как человеком, в смысле. Я всегда был фоном, сколько себя помню. И для жены. И для дочери... просто фон. А я тебя часто вижу… Все, что вокруг. С какой стати ты будешь что-то для меня делать? Но еще я вижу, что ты можешь сделать что-нибудь для него. Понимаешь, я о ком? Чтобы ему не пришлось однажды умирать так… в одиночестве. Гонза такого не заслужил.

Наташка резко поднялась, отказываясь впускать в голову его слова.

- Простите.

Она уходила, стремясь к темноте, где гуру и забытье, а Михаил Иванович продолжал говорить сам с собой.

- Вы с ним так похожи. Вы – хамелеоны, но не по рождению. Я всю жизнь таким был, все притворялся… пока не стало слишком поздно.

Наташка практически перешла на бег, только бы его не слышать.

И почти натолкнулась на комок пустоты, которая оказался вполне себе материальной. Гуру остановился, молча ввинчиваясь в нее своими ненормально ровными глазами и Наташка зажмурилась и с радостью позволила своего мозгу отключиться, потому что не желала вести войну за то, чего у нее нет.

И ноги двинулись и пошли сами собой.

Темнота расступалась, но не было ни холода, ни страха. Легкие исправно дышали, в висках стучало и сердце билось в спокойном ритме прогулочного шага.

Очнулась Наташка, когда они вышли на островок, окутанный плотной водой, слабо освещенный зеленовато-желтым светом.