Забери мечту с собой

Толстые стены и отсутствие окон создавали ощущение темницы, тем более, вместо четвертой стены — решетка с толстыми прутьями из сплава аркона, добываемого у нас в горах, и магии крови стерхов.

Прутьев не может коснуться, не испытывав дикой, непереносимой боли, ни одно животное, а вот человеческая рука может свободно открыть незамысловатую щеколду и выйти наружу, не испытывая при этом никаких неприятных ощущений. Таким образом, если желающий полностью проходил обряд и выживал при этом, полностью сохраняя себя как личность, а не как животное, тогда он, вернув себе истинный облик, мог открыть решетку и выйти наружу.

А если не смог выйти в течение трех суток, то либо умирал, либо зверь поглощал и растворял в себе его истинное «я». В этом случае, если зверь не был опасен, его выпускали в лес, а если опасен… Всякое бывало.

И вот уже ночь, и через несколько часов пойдут третьи сутки, а в клетке по-прежнему рыскал от стены до стены огромный волк, который в бешенстве кидался на стены и даже на зачарованные прутья, не особо обращая внимание на боль, что они причиняли.

Зато я чувствовала эту боль, будто свою. Я отлучалась из подземелья всего несколько раз и скоро возвращалась, не могла оставить его в одиночестве. Разговаривала с ним, ругалась, уговаривала, но ничего не помогало. Волк то бросался на стены, то рычал.

На вторые сутки я начала просить и умолять его, пытаясь достучаться до Глеба, но мои старания пока безуспешны. Я не позволила никому входить сюда, не желая, чтобы кто-то видел его таким.

Огромная морда и мощная широкая грудь в крови и слюне, капающих из разбитой, со здоровенными клыками пасти. Блестящий черный мягкий мех уже свалялся, вваленные бока словно кузнечные меха работали на износ, светящийся серый взгляд поражал безумием и страхом.

Третьи сутки пошли, времени все меньше и надежды тоже. Скоро рассвет! Не выдержав напряжения и страха за жизнь любимого мужчины, я уткнулась лицом в коленки и зарыдала, тихо подвывая и тоскливо повторяя: «Глеб, Глебушка, родной…» Я не помню, как долго продолжались мои страдания, но внезапно ощутила движение рядом.

В следующее мгновение на мои руки легли горячие большие ладони и осторожно отвели их от лица.

Я подняла зареванные глаза и сквозь слезы увидела самые любимые глаза на свете. Глеб сидел передо мной на коленях, обнаженный, грязный, в спекшейся крови, но снова был самим собой. Мягко улыбнулся, заглядывая мне в глаза, наклонив набок голову так привычно, что роднее некуда.