От жалости до любви

Он молчал, скрывая это от дяди, всё больше и больше замыкаясь в себе, не рассказывая никому, как ночью, почти всю неделю, лежал без сна, на мягких перинах в комнате при академии. Стоило ему задремать, как начинали сниться кошмары. Он снова и снова спасал из огня Кею, видел, как она кричит и тянет к нему руки, но каждый раз не успевал, наблюдая, как она гибнет в огне, и просыпался с бешенно бьющимся сердцем и слезами на глазах. Он не знал, что было хуже – похоронить её однажды, или каждый день снова и снова хоронить её во снах.

На уроки он приходил невыспавшимся, с отсутствующим взглядом и, не обращая никакого внимания на студентов, начитывал материал, почти не замечая ни шепотков за спиной, ни косых взглядов. Ему было всё равно. Он старался лишь ради дяди. Грегор подозревал, что Андриус специально приказал ввести в академии илдонский язык, чтобы ему было чем заниматься, ибо вряд ли его студентам он когда-либо понадобится. И он занимался, а после лекций рвался в библиотеку в надежде, что новые мысли помогут ему уснуть спокойно, без кошмаров.

Но каждую ночь они возвращались вновь и вновь. И Грегор чувствовал, что никуда от них теперь не скроется.

Утром, едва открыв глаза, он снова заставил себя встать с постели. Занятий не было. Выходной. И это слово давило камнем на сердце. Куда ему деть себя в этот невольный выходной? Ему не нужен отдых. Он боялся свободных минут, не зная, куда спрятаться от неумолимых воспоминаний. Не было желания даже завтракать. Он вышел в сад при академии.

Сейчас в нём, слава Творцу, было пусто. Никаких надоедливых студентов. Не сказать, чтобы они особенно мучили его, нет, Грегор просто их не замечал. Но, всё же, он желал бы побыть в одиночестве. Он бежал от него, не зная чем заполнить свободные минуты, и в то же время искал его.

Сад встретил его свежим морозным воздухом. В Гарлетоне наконец-то выпал снег, а лёгкий мороз не позволял ему подтаять. Такая погода была даже лучше, чем вечно-грязная тёплая слякоть.

Грегор бродил по тропинкам, закутавшись в плащ и не чувствуя мороза. Он смутно сознавал, сквозь свою, ставшую уже привычной, рассеянность, что в саду очень красиво. Если бы только Кея могла это увидеть вместе с ним!

Внезапно тишину нарушил топот копыт. В ворота академии въехал всадник. Форма солдата на нём была порвана и запачкана пятнами, подозрительно похожими на кровь. Левая рука висела плетью. Видно было, что нёсся он, не жалея ни себя, ни коня.