От жалости до любви

- Нужно забаррикадировать дверь! - Друфарс молча кивнул, соглашаясь с Андриусом. Терять было нечего. Они втроём смогли подтолкнуть старый скрипучий комод к двери. Черный ход был запечатан ещё вчера. Дворецкий принёс револьверы. Грегор медленно вздохнул, унимая дрожь в руках, а потом поднял револьвер. Когда-то он умел стрелять. Что ж, это умение ему сейчас пригодится. Грегор медленно вернулся обратно в гостиную, ощущая, как колотится сердце. Счёт шёл на секунды. Где же они, азги их забери?!

Когда раздался грохот, и парадная дверь затрещала под напором бунтовщиков, он закрыл глаза.

О, Творец, пусть его убьют поскорее! Ожидание смерти было страшнее самой смерти. Они втроём вышли в коридор, отсчитывая секунды до того, как разъярённая от крови толпа, ворвётся в дом. Ещё мгновенье и… Бунтовщики внезапно отступили. За дверью воцарилась странная, пугающая тишина. Андриус сделал знак рукой, призывая к молчанию и они, стараясь не шуметь, дружно вернулись в гостиную, где снова приникли к щели, в надежде узнать, что отпугнуло бунтовщиков. Но задний двор был пуст. А вот сад внезапно наполнило ржание коней и сухой треск выстрелов. Грегор посмотрел на дядю, а потом они, не сговариваясь, почти побежали в комнату, чьи окна выходили на сад. И там молча приникли к щели в ставнях. Помощь всё-таки пришла, когда её совсем не ждали. В сад въезжал отряд гвардейцев, и конца ему не было видно.

***

Из трактира их карета выехала ранним утром. Ещё было темно и кучер правил осторожно.

Дорогу освещал фонарь на облучке. Алисия уверяла, что выехать в такую рань будет безопаснее всего, а Кея думала, что если кто-то и захочет их выследить, то лучше знака, чем света фонаря в темноте, и не придумаешь. Но она молчала. Кузину был искренне жалко. Она выглядела так несчастно! Кея вздохнула и отвернулась, чувствуя, как её смаривает сон. Она ничем не могла помочь Алисии. Ей бы попытаться разобраться с собственной жизнью… Чуть она оставалась наедине со своими мыслями, тут же наваливалось уныние, такое беспросветное, какого не было даже в том страшном сгоревшем доме. Тогда она верила, что мужу есть до неё дело, что он ищет её, а теперь… И вот эта правда, что она никому не нужна, что всё, чем она жила, оказалось лишь иллюзией, давила её. А ещё, она не признавалась даже себе, но чувствовала, что любовь к мужу никуда не делась, не исчезла после этого письма. Она стала только глубже, но каждая мысль о нём причиняла боль.